Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
– Вайолет, я вовсе не намекаю, что…
– Я знаю. – Вайолет взяла с ночного столика гигиеническую помаду, стала снимать и вновь надевать миниатюрный пластиковый колпачок. – Просто на определенном этапе аборт перестал быть для меня вариантом. Более толково объяснить не могу. Все дело в Венди. Да, пожалуй, это и есть ответ: Венди, моя сестра.
– Ты о ней почти не рассказывала.
– Все сложно. – Вайолет подтянула колени к груди.
– То есть Венди единственная, кто знает о ребенке?
– Вроде того.
– Не могу представить себя в подобной ситуации. Наверно, меня бы это… сломило. Не верится, что ты… В общем, ужас, Вайолет.
– Да, ужас.
– Послушай, я…
Проще простого было бы Мэтту разрушить все разом, процедить что-нибудь обидное, довести до сведения Вайолет: ты дрянь и еще поплатишься за содеянное; счастье, довольство, даже нормальность тебе заказаны, так и знай.
– Жаль, что тогда меня не было рядом, Вайолет.
Сказал – и бремя словно полегче стало. Уж конечно, будь Мэтт рядом, все разрешилось бы по-другому. Не так гадко.
– Ты достоин полной откровенности, потому я тебе и рассказала про это.
Мысленное судорожное «Прости» в адрес ребенка, который никакое не «это», а живой человек. Она же, Вайолет, только что вторично захлопнула перед ним дверь в свою жизнь. Нет, даже не так. Дверь она захлопнула, когда взглянуть на сына отказалась, а теперь еще и засов задвинула.
– Но больше, Мэтт, я эту тему поднимать не желаю. Что случилось – то случилось. Точка.
Вот насчет точки Мэтт как раз поймет; только Мэтт и поймет. Потому что он уверен: ему под силу побороть начинающуюся простуду одним отрицанием ее наличия. Потому что выдрессировал себя просыпаться каждое утро в пять сорок пять без будильника.
– Если, Мэтт, для тебя мой поступок что-то меняет – я не обижусь.
– Ничего он не меняет.
– А вдруг впоследствии ты станешь воспринимать ситуацию иначе?
– Это ты сейчас пытаешься со мной развязаться, Вайолет?
– Нет, я хочу, чтобы ты ясно представлял, на что подписываешься.
Мэтт приложился губами к губам Вайолет и заверил:
– Я и представляю – ясней некуда.
Глава двадцать шестая
Впервые ситуация была в руках Грейс. Впервые ей довелось опекать самой, вместо того чтобы находиться под опекой. Вот она, взрослая и независимая, с жилплощадью, кредиткой и диваном, на котором может перекантоваться страждущий транзитник. Причем супертетушку Грейс «включила» сразу, буквально через пару минут после того, как Джона шагнул через порог, – даром что была застукана без бюстгальтера, в унынии и за просмотром документального фильма про убийцу.
– Наконец-то познакомимся, – выдала она. – Погоди, откуда у тебя мои координаты?
– Папа твой дал, чтоб я в мобильник их забил. Не только на тебя, а на всю семью.
Реакция была – разрыдаться. Но как же роль старшей, независимой и тому подобное? Короче, Грейс проглотила близкие слезы.
– Как папа? Почему мне никто не сообщил, что ты прие…
И тут она заметила: у Джоны лицо с прозеленью – признак недосыпа, ногти до мяса обгрызены и в глазах опасение, что его сейчас прочь прогонят.
– Садись давай, – велела Грейс. Получилось покровительственно, совсем как у старших сестер по отношению к ней. – Пить хочешь? Сейчас воды налью.
На самом деле при появлении Джоны она выдохнула с величайшим облегчением. Пусть они не знакомы, но Джона – родной человек и именно он был с папой тогда… ну, в момент катастрофы. Вглядываясь в его лицо, Грейс отметила: не очень похож на Вайолет; меньше, чем она ожидала. Глаза снова наполнились слезами, и Грейс поспешно отвернулась, сосредоточив внимание на ящике кухонного стола, где болталась единственная вилка.
– Ты, наверно, голодный, Джона?
Задала вопрос – и тотчас сообразила: в доме из съестного только лавашные чипсы, и те прогоркли. Украдкой, через личный кабинет в смартфоне, проверила баланс своей банковской карты. Деньги предназначались на покупку продуктов в следующие две недели, но сама мысль о поездке в супермаркет автобусом нагоняла смертную тоску.
В итоге они с Джоной отправились в бар «Возвращайся». Бармен-ирландец улыбнулся лично Грейс, помахал рукой. Грейс покраснела.
– Кто это? – заинтересовался Джона.
Грейс почувствовала, как щеки делаются свекольного оттенка. Быть на дружеской ноге с обслуживающим персоналом подобных заведений – определенно не в плюс многообещающей личности.
– Никто, – ответила она.
– Хочешь – за барной стойкой устроимся.
Грейс прищурилась:
– Тебе всего пятнадцать лет – или я ошибаюсь?
Роль старшей сестры, этакой опекунши, отлично удавалась Грейс – было кому подражать.
– Шестнадцать, – поправил Джона. Улыбку при этом подавил – так Грейс показалось.
Грейс взглянула на него критически. Что правда, то правда – выглядит он посолиднее обычного старшеклассника. Ну а эти его огромные, как коробки, кеды; эта россыпь прыщиков на лбу – они же с головой выдают!
– Сядем в отдельной кабинке, – решила Грейс. – Нам есть о чем поговорить.
Джона не возражал, и они заняли кабинку, за высокие стенки которой обычный барный гул не проникал.
– Значит, ты был с моим отцом – ну, когда это случилось?
Джона заерзал и ответил не прежде, чем разорвал упаковку соломинки для коктейля:
– Типа, да.
– Венди сказала, ты вызвал скорую. Спасибо тебе.
– Спасибо? За что? Господи, на моем месте любой нормальный человек так бы поступил.
Грейс даже отпрянула:
– Я же только…
– Извини. Вызвал и вызвал. Никакого тут нет геройства.
– Можешь рассказать, как папа… как он… в общем, что конкретно случилось?
– Ну, он… он, типа, стал странно себя вести. Потом – бац. Упал. С дерева. Вот только что был – и шмяк об землю.
Грейс передернуло. Не могла она такого вообразить: чтобы ее рослый, поджарый отец упал, словно тряпичная кукла. Это было за гранью понимания.
– Прости, – смутился Джона. – Я сказал – шмяк, но это не типа – плюх, а типа…
– Сделай одолжение, выбирай другие слова.
– А тебе твои больше ничего не сообщали?
Ничего-то он толком не знал.
