Жестокие сердца - Ева Эшвуд
После этого мне больше нечего сказать. У меня такое чувство, будто Куинн и ее люди хотят, чтобы их оставили в покое, чтобы они могли разобраться с последствиями смерти ее отца и понять, что будет дальше, поэтому, кивнув на прощание, мы с парнями возвращаемся в машину.
Когда мы отъезжаем, я оглядываюсь назад, наблюдая, как Куинн жестикулирует, отдавая приказы собравшимся мужчинам, и гадая, когда – или вообще ли – наши пути снова.
Обратная дорога на конспиративную квартиру кажется мне долгой.
Я продолжаю прокручивать в голове все, что произошло сегодня, снова и снова, переживая все моменты, когда мы могли погибнуть. Все, что могло пойти не так с нашим планом, пошло не так, и если бы Джона не был на нашей стороне…
Я даже думать об этом не хочу.
Каким-то образом мы все остались живы. Моя бабушка мертва и погребена под несколькими тоннами бетона. Она больше никогда не сможет причинить нам боль. Мне трудно осознать подобное, но я продолжаю повторять это про себя, пытаясь придать этой мысли ощущение реальности.
Когда мы возвращаемся на конспиративную квартиру, ребята молчат, погруженные в свои мысли. Я хочу оставить их наедине с собой, дать им возможность расслабиться после ужасной ночи, но во мне просыпается странное чувство, которое я не могу игнорировать.
Поэтому, как только мы возвращаемся и переступаем порог, я поворачиваюсь к ним. Сердце бешено колотится.
– Снимите рубашки, – требую я, даже себя удивляя жесткостью своего тона.
Рэнсом приподнимает бровь с пирсингом, почти ухмыляясь мне.
– Не теряешь времени даром, да?
Очевидно, он думает, что я хочу секса, но дело не в этом.
– Нет, я просто… Мне нужно увидеть.
Я продолжаю думать о Джоне и о том, как он подошел к телу моей бабушки, плюнул на ее труп, а потом просто… упал.
До этого он выглядел нормально, скрывал свою рану настолько хорошо, что я даже не заподозрила, что она смертельная, пока он не рухнул на пол.
При мысли о том, что у одного из моих парней может быть такая скрытая травма, у меня сводит живот. Мне нужно увидеть собственными глазами, что с ними все в порядке. Что они целы. Это единственное, что успокоит мое сердце.
Кажется, они понимают, чего я хочу, потому что один за другим начинают снимать свои рубашки.
Сначала я подхожу к Вику, провожу руками по его груди и торсу. Его мышцы напрягаются под моими руками. Я чувствую это, когда он прерывисто вздыхает. С трудом сглатываю, понимая, что одного моего прикосновения к нему достаточно, чтобы вызвать у него такую реакцию.
Я провожу пальцами по шраму, оставшемуся после того, как в него в прошлый раз стреляли из-за меня, и по синяку, который, должно быть, остался от пуль, попавших в бронежилет.
Спасибо, господи, за пуленепробиваемые жилеты.
Вик позволяет мне прикоснуться к себе, и когда я убеждаюсь, что травм, угрожающих жизни, нет, перехожу к Рэнсому.
У меня такое чувство, что я знаю все шрамы этих мужчин наизусть, поскольку за все время, что мы были вместе, успела изучить их и руками, и ртом. На теле Рэнсома новых ран нет, а засохшая кровь на его руке, к моему облегчению, принадлежит кому-то другому.
– Со мной все хорошо, – шепчет он мне, поднимая мою руку и целуя костяшки пальцев. – Клянусь.
Я киваю, сердце стучит, словно отбойный молоток.
Наконец я перехожу к Мэлису. К самому безрассудному члену нашей группы. К тому, кто, вероятнее всего, попытался бы скрыть пулевое ранение, наплевав на него. Я не тороплюсь, проверяя, все ли шрамы на нем те же, что были до этой заварушки. На его груди синяки от выстрела, кровь, которая, вероятно, принадлежит Оливии, и куча царапин и ушибов, которые можно объяснить тем, что его похитили и бросили в яму, но больше ничего.
Невидимые тиски, сжимающие мои легкие, наконец-то разжимаются, и я чувствую, что снова могу нормально дышать.
– Спасибо, – шепчу я Мэлису, глядя на его покрытую татуировками и синяками грудь. – За то, что не умер.
Он берет меня за руку, а свободной приподнимает мой подбородок, чтобы я посмотрела ему в глаза.
– Я имел в виду то, что сказал, солнышко, – бормочет он. – Я бы без колебаний умер за тебя, если бы потребовалось.
– Как и я, – мгновенно соглашается Вик, и, когда я бросаю взгляд на Рэнсома, он тоже кивает. Внутри возникает тревожное чувство, и я с трудом сглатываю.
Пальцы Мэлиса притягивают мое лицо к себе. Суровые черты его лица немного смягчаются, на губах появляется улыбка.
– Но я бы предпочел жить ради тебя, – говорит он мне. – Я бы предпочел провести остаток своей жизни, делая тебя счастливой.
– Аминь, черт подери, – добавляет Рэнсом.
Меня переполняют эмоции, и я внезапно осознаю, как сильно люблю этих троих мужчин. Слезы наворачиваются на глаза, текут по щекам, но впервые за долгое время это не слезы грусти. Это слезы радости, любви и облегчения.
– Звучит идеально, – выдыхаю я.
Виктор подхватывает меня на руки и несет в спальню, а его братья следуют за нами по пятам. Парни раздевают меня, проверяя, все ли со мной в порядке. Если не считать нескольких синяков и царапин, как у них, со мной все хорошо.
Они целуют каждую отметинку на моем теле. Целуют каждый синяк и все мои шрамы, заставляя меня чувствовать себя такой любимой и желанной. Я снова начинаю плакать. Затем они стирают поцелуями и мои слезы.
В будущем нам предстоит многое, но сейчас есть лишь этот момент.
Мы празднуем то, что важнее всего на свете.
Мы живы.
И мы есть друг у друга.
40
Уиллоу
Через несколько дней мы идем на встречу с Коуплендами.
Как и в прошлый раз, я одета официально, и парни мне соответствуют. Все трое в темных брюках и блейзерах, выглядят представительно и опасно одновременно.
Мы встречаемся с Александром и Стеллой в стерильной, безупречной штаб-квартире их компании. Повсюду сверкает белый мрамор, на отполированных до блеска поверхностях расставлены цветочные композиции. Стекла в дверях и окнах так сверкают, что можно увидеть в них наши отражения. Ни пылинки, ни соринки.
Но, как и все в их мире, я знаю, что это всего лишь фасад. Просто напускная красота, скрывающая под собой уродство.
Было время, когда я чувствовала
