Академия подонков (СИ) - Мэй Тори

Меня трясет. Неужели его уволят из-за дочери?

Ректор кивком головы подзывает к себе Бушара, и забирает его в свой кабинет, а остальные присутствующие молча высыпают в коридор.

Тошно. Как же просто оказалось рассорить нас с Дамианом…

— Вас и на день оставить нельзя! — слышу веселый голос.

— Марк! — обнимаю друга. — Ты вернулся!

Искаков обнимает меня в ответ, а затем задирает голову в сторону элиты:

— Че кислые такие, пупсики?

И в эту самую секунду я ловлю на нем взгляд заплаканной Майи. И я знаю этот взгляд. Так смотрят, когда все только начинается.

Ох, Марк…

33. Дамиан

Злюсь.

Я обыскал уже всю долбаную Академию: чердак, библиотеку, каждую лекционную, кондитерскую и даже обсерваторию, но Баженову словно осенним ветром сдуло.

У ректора я провел несколько долгих часов, к нам пришел полумертвый Роман Александрович и умолял меня не свидетельствовать против Илоны. В какой-то момент этот суровый мужик, перед которым даже мы особо не выебывались, начал опускаться на колени…

На колени, блядь. Ради дочери.

В этот момент меня размотало. Даже Илая, зло во плоти, повело. У него отношения с батей хреновейшие, как теперь и у меня, так что мы оба знатно охренели.

Илона, гнида безмозглая, натворила дел, а отец ее унижается. Из любви к своему чаду, каким бы оно ни было.

На душе — тлен. В башке — полное переосмысление.

Отношений. Семьи. Своей роли в собственной жизни.

Мне нужна моя Жужелица.

Нахожу Баженову только к вечеру, наконец догадавшись, что после стресса ей захочется побыть одной.

Пробежка.

Выхожу на беговой трек, и, сунув руки в карманы, ожидаю ее приближения.

Точка вдалеке — это точно она, узнаю по ярко-красному худи, который мы вместе выбирали накануне.

Дубак, сырой ветер и ранние сумерки, а это чудо понесло на пробежку.

Завидев меня, Полина замедляет темп и вскоре переходит на шаг, застревая посреди разделяющей нас дистанции.

Не хочет приближаться. Понимаю. Я бы тоже не хотел.

Стартую с места, шаги ровные, хотя самого прилично потряхивает внутри.

Оттолкнет же. Не примет.

— Уходи, — доносится, как только я захожу в зону слышимости. — Просто уйди…

Беру ее лицо на зрительный прицел и сокращаю расстояние, языком тела транслирую уверенное «нет» на ее просьбу.

Приближаюсь к ней и врастаю ногами в покрытие. Между нами несколько сантиметров и тяжелое молчание.

Сканирую ее зареванное лицо. Стараюсь без нажима.

Приподняв подбородок, смотрит в ответ. В ее взгляде нет вызова, искры и задоринки. Даже претензии нет.

Жизни, блядь, нет.

Хмурюсь и разом притягиваю ее к себе.

Холодное лицо врезается в мою шею, я жму Полину обеими руками, собрав в кольцо.

— Отпусти… — мычит бессильно.

— Своё не отпускают.

— Да что ты говоришь? — толкается ладошками в грудь, но бесполезно. — Ты готов был меня, как использованную кем-то другим салфетку, вышвырнуть!

С такой болью выдает, что ни одного моего слова не хватит, чтобы ее унять.

— Прости. Прости меня. Прости за то, что смел усомниться в тебе. Думал, сдохну от одной мысли, что ты не меня выбрала…

Сдавливаю еще сильнее, утыкаюсь носом в ее влажный висок и вдыхаю до одурения.

Вместе с медовым ароматом на языке оседает горечь и проваливается внутрь тягучем дёгтем.

Пчела вибрирует то ли от беззвучных рыданий, то ли от холодного накрапывающего дождя, а я хуй знает, что говорить и делать.

Завожу руки под ее капюшон, накрываю затылок и вжимаюсь поцелуем в лоб. Припечатываю губами так, будто клеймо обладания поставить хочу. Чтобы все, нахрен, видели.

Покрываю поцелуями ее лоб, напряженные брови, прохладный нос.

— Дамиан, — отодвигает меня. — Мне кажется, ничего уже не исправить…

— Не говори так, не говори, Поль, — спускаюсь ниже.

Прикладываюсь губами губам, раздавливая ее дальнейшее сопротивление.

Не целую. Просто соединяюсь. Хочу, чтобы чувствовала меня. Я здесь и для нее.

Хотя сейчас ее мягкие пухлые губы больше нужны мне. Как обещание. Как подтверждение, что не все в этом мире разваливается на куски.

Отстраняюсь и заглядываю в зеленые глаза.

— Фил показал мне видео… — констатирует хрипло.

— Вершить теперь?

Молчит.

— Веришь? — повторяю уже с напором.

Вжимает голову в плечи, а затем нехотя кивает.

— Мне стоило понять, что ты был не в себе…

— Никто бы не понял. То, что что ты видела в клубе — не подлежит оправданию, но ничего не было… Ничего! — мой голос гудит, как электробудка. Кажется, если сейчас замолкну, то упущу момент. — Я долбоеб в целом, Поль, но я скорее бы в могилу лег, чем тебя предал.

— Ужасное сравнение…

— Прости.

Зажимаю ее затылок через ткань толстовки, другой рукой сгребаю талию, растираю обмякшую спину.

Трусь своей обросшей щекой о ее бархатную кожу. Толкаюсь носом в скулу. Веду себя, как псина, которая выпрашивает прощения после того, как изорвала диван вхламину.

Только вместо дивана — душа.

— Боюсь, у меня не осталось сил на доверие, — выдыхает она.

— У меня хватит на нас двоих…

— Наверное, рано нам в любовь играть, Дами… Раз Ян с Илоной нас вдрызг разругать способны.

— Это я виноват. Целиком и полностью. Ты слишком нежная и невинная для всей этой грязи. Я больше никогда и никого к нам не подпущу. Им всем пиздец! — рублю каждую фразу.

Полина утыкается лбом в мое плечо, и я ловлю это маленькое движение навстречу. Нахожу ее руки, что беспомощно повисли по швам и накрываю ладони своими, согревая.

— Пойдём отсюда, трясешься уже вся, — не разрывая контакта, тяну ее за собой.

Шагает. Уже хорошо.

— Что будет с Илоной? Ты… подашь на нее в суд? — говорит после некоторой паузы.

Не отвечаю, наблюдая за ее реакцией.

До красных точек перед глазами жажду раскатать Малиновскую вместе с Захаровым так, чтобы собственные родители их стыдились, но догадываюсь, что скажет Полина…

— Мне так жалко было Романа Александровича, — произносит ожидаемо. — Он так смотрел на свою дочку, будто прямо в конференц-зале умирал от стыда… Его тоже уволят?

— Да.

Тяжело выдыхаю, видя, как ее глаза наполняются новой волной слез.

— Но разве родители могут отвечать за все, что творят их дети?

— Здесь другая игра… Подрыв репутации Академии, утрата доверия к его педагогическим способностям, плюс — символическая жертва. «Очистить» себя в глазах пострадавшего, не прибегая к общественному резонансу.

— Типичный Альдемар… Репутация, резонанс, замалчивание… — она обнимает себя, пряча кисти в объёмные рукава. — Здесь есть хоть что-то человеческое?

Вопрос скорее риторический. Конечно же, нет.

— Насчет Илоны — я не стану подавать иск. Ее отчислят, отца уволят.

Для ее семьи — это достаточный позор. Пусть уматывает нахер в свою провинцию, где ей и место. Доказательства останутся со мной на долгие годы, если вздумает сунуться сюда снова.

— Благосклонность моя только из-за слез Малиновского… — уточняю для Пчелы.

— Он что, плакал? — охает Полина, а потом вдруг всхлипывает вперемешку с нервным смешком. — Теперь у меня даже научного руководителя не осталось.

Ее слезы не похожи на нытье. Они похожи на надлом. Когда сильный человек не выдерживает, и рвет все плотины.

— Он не может остаться?

Ну вот. Чего я и ожидал.

Поэтому сегодня оставил ректора в подвешенном состоянии, взяв день на раздумья по поводу всей ситуации, решение озвучу им завтра. Без дурмана в башке.

— Я что-нибудь придумаю, Пчёлка. Но это завтра, а сейчас я забираю тебя к себе.

— Неподходящее настроение, не находишь? — вытирает щеку рукавом.

— Хуевое, согласен. Но я сварганю нам ужин, мы поедим и сразу станет лучше, — притягиваю ее за плечо. — Надо пользоваться, пока у меня есть квартира…

— О чем ты?

34. Дамиан

— Ромашка без мёда, — протягиваю Пчеле горячую кружку.