Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы - Виолетта Вейл
Тревожное.
И сильное.
Я сама проверила отвар, вдохнула пар, попробовала каплю на язык.
Горько.
Нормально.
— Ложку, — сказала я.
Марта подала деревянную ложку.
Я приподняла голову мальчика, но он не отреагировал. Тогда аккуратно коснулась пальцами его горла, нащупывая, как проходит глоток.
— Тихо, Сойр, — проговорила я. — Давай. Не упрямься. Пока рано.
Смешно, но именно после этих слов он чуть шевельнулся.
Совсем немного.
Этого хватило, чтобы влить первую ложку.
Половина пролилась по подбородку.
Вторая прошла лучше.
Третья — еще лучше.
Мать мальчика дрожащими руками подхватила чашку, когда я передала ей.
— По ложке каждые несколько минут. Не спешить. Если захлебнется — хуже сделаем.
— Поняла.
Тисса вернулась с охапкой белья и тяжелым меховым покрывалом.
— Печь растопили. Но если так пойдет дальше, к утру в кладовой будет пусто.
Я не стала отвечать.
Пусто будет не только в кладовой, если мальчик умрет этой же ночью.
Я только забрала у нее покрывало, велела согреть его у печи и укрывать ребенка не сразу, а когда начнет хоть немного выходить пот.
Час тянулся за часом.
Я уже не чувствовала пальцев.
Только жар чужой кожи, запах отваров, влажность тряпок, тяжесть век и хриплое дыхание Сойра. Несколько раз его начинало трясти, и тогда мы держали его втроем. Один раз он дернулся так резко, что миска с водой опрокинулась на пол.
Марта ойкнула, но я даже не обернулась.
— Другую! Быстро!
Она унеслась.
Тисса стояла у двери, сложив на груди руки.
Смотрела пристально.
Не как на госпожу.
Как на человека, от которого зависел ответ.
Я чувствовала ее взгляд кожей.
И понимала: если сейчас дрогну, меня не простят.
Ни они.
Ни я сама.
Ближе к полуночи у мальчика начался кашель.
Тяжелый, рвущий, с таким надсадным звуком, что мать вскрикнула и закрыла рот ладонью.
Я быстро подалась вперед, помогла ему перевернуться на бок, придерживая плечи.
— Хорошо, — шепнула я. — Хорошо, давай, выталкивай.
После кашля дыхание стало громче, хриплее, но чуть глубже.
Я прижала ладонь к его груди.
Там по-прежнему клокотало, но уже не так глухо.
— Это плохо? — прошептала мать.
— Это лучше, чем было.
Я не сказала, что до хорошего еще очень далеко.
Около часа ночи Тисса сунула мне кружку с чем-то темным.
— Пей.
— Не хочу.
— Значит, через четверть часа свалишься. Пей.
Я взяла кружку.
Горячий травяной настой оказался крепким, терпким, почти злым на вкус.
Он обжег горло и вдруг вернул мне ощущение собственного тела. Усталую спину. Слипшиеся волосы. ломоту в руках.
Да, я тоже была живая. Пока что.
— Спасибо, — сказала я.
Тисса хмыкнула.
— Рано.
Это прозвучало почти как признание.
Часам к двум в палате стало невыносимо душно. Я приоткрыла внутреннюю заслонку у печи, велела сменить воду и заставила мать Сойра поесть кусок хлеба, хотя она отказывалась.
— Если упадешь рядом с ним, мне придется лечить двоих. Ты этого хочешь?
Она покачала головой и с трудом проглотила хлеб.
Я снова склонилась над мальчиком.
Губы все еще были сухими. Щеки горели.
Но на висках выступили мелкие капли пота.
Я замерла.
Потом осторожно приложила ладонь ко лбу.
Жар не ушел.
Но дрогнул.
Чуть-чуть.
Как лед весной, когда в нем впервые появляется тонкая вода.
— Элина? — шепнула мать.
Я медленно выдохнула.
— Кажется, мы его разворачиваем.
За моей спиной тихо стукнуло дерево.
Это Тисса переставила табурет слишком резко.
Нервы у нее, значит, тоже были.
Просто спрятаны глубже.
Следующий час мы работали еще тише, еще собраннее, будто боялись спугнуть это хрупкое, едва заметное движение к жизни.
Я сама меняла компрессы.
Сама проверяла дыхание.
Сама заставляла мальчика пить по нескольку глотков.
Сама считала удары сердца под горячей тонкой кожей.
Когда за окном пошел особенно густой снег, я вдруг поймала себя на странной мысли: я приехала сюда несколько часов назад, а ощущение такое, будто жизнь до этого была не моей, а чужой.
Словно настоящий воздух вошел в грудь только теперь — в этой тесной палате, рядом с больным ребенком, среди копоти, треска дров и женского отчаяния.
Больно.
Тяжело.
Но по-настоящему.
Под утро Сойр уснул.
Не провалился в горячечный бред, как раньше.
Именно уснул.
Дыхание стало ровнее, хоть и все еще тяжелым. Лоб был мокрым. На шее тоже выступил пот. Я осторожно убрала волосы с его виска и только тогда поняла, что сама дрожу.
Не от страха.
От того, что отпустило.
Мать мальчика опустилась на колени прямо у кровати и разрыдалась — беззвучно, в ладони, всем телом.
Я хотела велеть ей встать, но не стала.
Пусть.
Эту ночь она тоже выдержала на пределе.
Марта сидела у стены, сонная, бледная, с закопченным носом и глазами, которые то и дело закрывались сами собой.
Тисса подошла к кровати, потрогала лоб мальчика своей грубой ладонью, потом посмотрела на меня.
Долго.
Молча.
— Ну? — спросила я тихо.
— Живой, — ответила она.
И после короткой паузы добавила:
— Пока живой.
Я кивнула.
