Там, где крадут сердца - Андреа Имз
Меня охватил ужас. Я сунула руку в карман, чтобы нащупать печать, знакомые гладкие округлости, резную поверхность. Ее не было.
— Идиот! — взвыла я.
Сильвестр улыбнулся широкой, надрывающей душу улыбкой — улыбнулся мне и только мне.
— Я слышал, о чем вы говорили с Уточной Ведьмой. Я знаю, что это за печать. И знаю, что должен сделать.
— Нет! Нет, я не собиралась ее распечатывать! Сильвестр! Не смей!
— Я знал, что ты никогда ее не распечатаешь. Поэтому сделаю это сам.
Мы стояли совсем рядом. Сильвестр взглянул на меня, и я, как во время нашей первой встречи, ощутила, как его взгляд пронзает меня, словно шип, и раскрывает, как цветок.
Я понимала, что опоздала. Он нашептал печати свою волю, и началось ее ужасное неумолимое действие. Волшебная сила Уточной Ведьмы била жестко и безотказно. Воздух вокруг нас сжался, небо почернело, как синяк. Возмездие Другого королевства обрушилось со всей мощью.
Люди, сколько их ни было, пригнулись, как початки кукурузы. Король пошатнулся; на его лице застыла гримаса гнева и удивления.
Сильвестр чуть парил над землей, плащ вздымался вокруг него, а на раскрытой ладони расцветала черной розой печать, заключая всех нас в кольцо губительного волшебства.
Я должна была испытывать ужас, но чувствовала только, как нарастала досада из-за его нелепого желания пожертвовать собой.
Она ширилась во мне, переплетаясь с любовью, и наведенной заклятием, и настоящей, и, в свою
очередь, сплеталась с волшебной силой печати и соб-
ственной необузданной, непредсказуемой силой Сильвестра. Мы снова оказались связаны, еще крепче прежнего.
Я тоже понемногу воспаряла над землей; наконец я смогла взглянуть на его идеальное лицо и изумленные глаза.
— Фосс?.. Что ты…
На этот раз уже я поцеловала волшебника, вложив в поцелуй смесь мощи, гнева и желания, одновременно чувствуя, как заклинание Другого королевства начало вытягивать из него силы, разрушать изнутри.
«Живи, дурак, живи», — бешено думала я. У меня получилось. У меня должно было получиться. Я его не отпущу. Наконец Сильвестр ответил мне поцелуем, и я почувствовала, что он улыбается. Когда наши губы разъединилась, я оторвала взгляд от волшебника и посмотрела вниз. Заклятие Другого королевства совершало свою опустошительную работу над волшебными делателями.
Сестры Сильвестра одна за другой падали на камни, будто костяшки прелестного домино, и оставались лежать, прекрасно бледные и растрепанные. Наведенный королем ядовитый туман сдуло, как какой-нибудь легкий, безобидный одуванчик.
Король согнулся пополам и смешно, как марионетка, задергался. Он хотел распрямиться, но тут же тяжело рухнул на землю, словно его прихлопнула громадная ладонь.
Я представила себе, как где-то в королевстве съеживается огромное Хранилище, полное сердец, или, может быть, плесень пожирает оставшиеся экземпляры: опадают последние защитные заклинания, наложенные королем. Я надеялась, что ядовитый туман тает, мало-помалу открывая наши границы и возвращая нас в большой мир, отпуская на свободу все заключенные в нем души.
Похоже, печать действовала как чары, и никто, кроме нас с Сильвестром, — и Па — не знал, что происходит. Мы снова опустились на землю; магические силы разматывались вокруг нас, и ветер уносил их обрывки, как листья с деревьев.
Я чуть не рассмеялась от облегчения и ждала, что волшебник рассмеется вместе со мной, но в тот же миг поняла, что он умер: его губы, прижатые к моим, застыли и стали безжизненными, восковыми. Он вдруг осел на землю. Па бросился к нему, а я ощутила, как заклятие волшебника развеялось, — на этот раз навсегда, только без тех радости и легкости, которые я испытала в лесу Уточной Ведьмы. Сильвестр сделал это — благородный, бесивший меня нелепый дурак, — обменял собственное сердце на остатки моего.
Осадок, оставшийся от заклинания, обжег меня, как приступ лихорадки. Я уже подумала, что обделаюсь, но все прошло, оставив после себя слабость и пустоту.
Я была свободна — но не чувствовала себя свободной.
— Сильвестр, скотина такая! — заорала я — или попыталась заорать, глотку саднило.
Тут, заглушая мой хриплый срывающийся голос, кто-то крикнул:
— Они умерли! Они все умерли!
Толпа, освободившись от чар, ринулась вперед, обтекая нас с Па, стоявших на коленях у тела Сильвестра, словно мы были камнем в бурном потоке.
Люди не обращали внимания на короля, который в смерти казался еще более ссохшимся и бледным — он скрючился, как кукурузный початок, оставленный на солнце. Все бросились к телам женщин.
Когда рассеялись последние чары, мои односельчане кинулись прикасаться к гладким щекам волшебниц, закрывать веки их все еще сиявших глаз. Они играли с шелковистыми волосами, текучими, как вода; опасливо щупали тонкую материю одежд, благоговейно притихнув при виде лифов и юбок, которые стоили больше, чем вся наша деревня, вместе взятая.
Я видела, как люди стаскивали кольца с мертвых пальцев, как отрезали пряди волос и отрывали лоскутья дорогой ткани. В их прикосновениях чувствовалось странное преклонение — и жадное, голодное, невыносимое желание завладеть красотой, безжизненно простершейся перед ними.
В движениях людей чувствовалось и горе, и я его понимала. Красивое всегда жаль, когда оно умирает, каким бы опасным оно ни было при жизни.
Но мое горе было особым, личным: умер мой собственный драгоценный волшебник. Я, рыча по-собачьи, заслонила Сильвестра ото всех, кто желал бы потыкать его пальцем, как тыкали его сестер. Па, как в детстве, погладил меня по голове своей большой рукой.
— Так лучше, солнышко, — сказал он. — Без них мир так или иначе пойдет на поправку, даже если придется немного тяжело.
Я поняла, что Корнелий сидел у меня на плече, только когда он стал слизывать слезы с моих щек. Кот неистово, исступленно терся мне о шею, утешая по мере своих кошачьих сил. Я потянулась погладить его.
— Соболезную тебе, Фосс, — сказал Корнелий.
— Так ты разговариваешь! — Я ощутила удивление и радость. Если заклятие Дома все еще держится, то…
— Да. Но он умер, Фосс. Мне очень жаль. Смотри — и кареты еще здесь, и лошади. Похоже, некоторые чары держатся, хотя те, кто их навел, умерли.
Увяла даже слабая надежда.
— А Милли? — хрипло спросила я.
— Жива. Спит, но жива. Наверное, она еще не успела превратиться в одну из них.
Слабое утешение, но я ухватилась и за такое, иначе горе поглотило бы меня окончательно.
Мало-помалу толпа рассеялась. Я потеряла счет времени, но прошло, наверное, больше часа, прежде чем ушли последние зеваки, бросив тела волшебных делателей лежать, где лежали.
Завтра начнутся разговоры и суета, но сегодняшний день выдался таким странным и настолько изменил наш мир, что большинство односельчан, казалось мне, засядут по гостиным, глядя в пространство, может быть, с чашкой успокаивающего чая в руках.
Деревня казалась посеревшей. Я смотрела, как родители Арона с заплаканными лицами помогли ему подняться и увели домой. Так, значит, Арону выпала сомнительная честь стать последним, кого сорвали.
Ах, если бы мы успели спасти сотни других, кого король успел сорвать в этот день. Если бы люди знали, чем нам пришлось пожертвовать. Я знала, что односельчане, ставшие свидетелями произошедшего, пережили потрясение и теперь радуются, что остались живы.
Наше королевство преобразилось, стало свободным, но его ждет хаос. Нас ждут смятение и взаимные упреки, и иные будут обращены ко мне. Мне придется говорить, говорить, пока меня не затошнит от объяснений.
Мне не хотелось столкнуться со всем этим в одиночку.
Пошел дождь.
— Фосс… — сказал Па, трогая меня за плечо.
Я знала, что дома он неохотно оставит меня один на один с моим горем. Знала, что разожжет огонь, поставит чайник и примется жарить что-нибудь на плите, благо хорошие обрезки у нас не
