(Не) зажигай меня - Марианна Красовская
— Зайдешь? — предложил он с нервной усмешкой.
Леди Оберлинг знала степные обычаи — недаром она когда-то всерьез думала стать его женой. Если женщина заходит в шатер мужчины — она соглашается на всё. Но… был ли в ее жизни мужчина, так ее любивший? И стоит ли противиться искушению, если лучшие годы уже позади, даже дочь уже вылетела из гнезда, и всё, что ждет впереди — лишь старость? Ей уже сорок. В этом возрасте южные женщины считаются зрелыми и мудрыми матронами. Многие из них уже бабушки. Так просто сделать шаг и взглянуть в узкие черные глаза — словно она всегда этого ждала, жила ради этого момента.
39-2. Наймирэ
Закусив губу, Милослава жалобно поглядела на него и вдруг, шагнув вперед, прикоснулась ладонью к его лицу. Таман всё понял. Так гладят ребенка, успокаивая и мягко приводя в чувство. Было больно. Опять. Всегда. Она только и делала, что причиняла ему боль.
— Дура, — оттолкнул он ее. — Не трогай меня, чтобы я не сделал того, о чем мы оба будем всю жизнь жалеть.
Нет, она не ошиблась в нем. Он по-прежнему любил ее сильнее, чем себя, и это осознание кружило голову куда больше, чем взгляды и прикосновения.
— Ты будешь жалеть? — с грустной улыбкой спросила Милослава.
— Я? — вскинул брови хан. — Думаешь, мне недостаточно сожалений? Думаешь, я вообще умею о чем-то жалеть? Глупости! Ты сделала меня сильным. Знаешь, как делают хорошую стальную саблю? Ее раскаляют на огне, а потом резко окунают в воду. Она шипит, остывает и становится прочной. Это называется закалкой. Ты закалила меня, Мила. Я ни о чем не жалею.
— Я сейчас сойду с ума! — схватилась за голову женщина. — Я не понимаю тебя, не понимаю себя!
Таман криво усмехнулся и вдруг ударил ее по щеке — не сильно, но ощутимо.
— Так легче? — зло спросил он. — Или тебя выпороть, чтобы ты вспомнила, кто ты есть?
Женщина вскинула голову, сверкнув глазами.
— Так гораздо лучше, — звонко сказала она. — Спасибо.
***
Они сидели у очага на одном бревне: рядом, но не касаясь друг друга. На плечи Милославы было накинуто одеяло: ночи уже прохладные.
Милослава смотрела на человека, которого когда-то любила, и понимала: всё кончилось. Она испытывала к нему лишь щемящую нежность: как к своим сыновьям. Женщина и без того лелеяла свои воспоминания слишком долго: пожалуй, до того момента, как решилась на второго ребенка. А во время второй беременности леди Оберлинг до боли внутри, до умопомрачения влюбилась в собственного мужа. Она даже не представляла, что умеет так — ловить взгляды, таять от ласкового слова, просто быть счастливой оттого, что сидит рядом с ним.
И это чувство не ушло с рождением детей. Напротив, Макс открылся с новой стороны. Он не считал, что детьми должны заниматься няньки. Нет, он не спал ночами, качая на руках сразу двоих младенцев. Он заставлял жену есть, спать и гулять — в одиночестве или с Викторией. Он настоял, чтобы в замке была кормилица, хотя Милослава очень сопротивлялась: ей казалось, что хорошая мать должна вскармливать своих детей сама. Но выкормить двоих за раз у нее не вышло, и она была благодарна предусмотрительности Максимилиана. И вообще, его спокойствие уравновешивало ее вечные переживания.
В свою очередь леди Оберлинг стала его якорем при взрывах, которые у него бывали совсем не редко. Такой уж он человек — будто вода в кастрюле. Молчит, улыбается, спокойно разговаривает- а потом пар свистит, крышка скачет, кипящие брызги во все стороны. В такие моменты она старалась отвлечь его внимание и как-то успокоить.
Таман другой: он не вода, он ветер. Он там и здесь. Он появляется внезапно и так же незаметно пропадает. Он знает всё, видит всех насквозь. Ему нужна та, кто будет сдерживать его порывы, заставлять его спать, есть и, что особенно забавно, мыться. Ему нужна нянька. И Наймирэ отлично справляется с этой ролью. Мягкая, нежная и невероятно красивая, она в то же время тверда и уверена в себе. В народе она пользуется непререкаемым авторитетом. Таман может быть неправ — она права всегда. И она очень терпеливая. Милослава бы уже давно устроила истерику, если бы ее муж появился среди ночи и грязный завалился в чистую постель. И при этом она бы понятия не имела, где он был.
Нет, леди Оберлинг совершенно не понимала мужчин! Зачем он всё ещё помнит про нее, если рядом — Наймирэ?
— Я люблю тебя, — говорил Таман, грея руки об чашку с непонятным напитком, по недоразумению называемым степняками чаем. — Я всегда любил одну тебя и всегда буду любить. Всё, что я делаю — только для тебя!
— Не надо врать, — пожимает она плечами. — Ты мчишься, потому что не можешь не мчаться. Если остановишься — погибнешь.
Таман прищуривается и кривит губы в подобии улыбки.
— Ты изменилась.
— Странно, правда? Двадцать лет прошло, Таман-тан. Я другая. А ты — прежний. Забавно.
— Ты — вода. Ты принимаешь форму сосуда, в который налита, — сообщает Таман.
Его прозорливость неприятна. Как так вышло, что он видит ее насквозь — как и двадцать лет назад?
— А ты — ветер, — отвечает Милослава, хмуря брови. — Ураган. Смерч.
— Ты не моя. Но я все равно тебя люблю, — упрямо говорит он.
— Лучше бы ты отвел от меня глаза, — не выдерживает женщина. — Что ты будешь делать, когда твоя жена сломается?
— Наймирэ?
— А у тебя есть еще жена?
— Есть. Ты. Первая.
Леди Оберлинг хочется схватиться за голову и взвыть.
— Хватит жить прошлым, Таман-тан! Живи сегодняшним днем! Посмотри — у тебя уже сын совсем взрослый, женился уже. А ты всё ещё где-то на границе Славии и Степи…
— Я в тот дне, когда выпал первый снег… твоя дочь не похожа на тебя.
— Она похожа на ее отца. Твой сын наверное тоже другой.
- Он похож на его мать.
— Которую ты выпил до дна.
— Что ты хочешь, женщина? — взрывается хан. — Для чего ты мучаешь меня?
— Больше всего я хочу двинуть тебя по голове чем-то тяжелым, — буркнула Милослава. — И выбить всю дурь… Я хочу, чтобы ты пошел к своей жене и просто обнял ее. И больше никогда не смел смотреть мимо Наймирэ.
— Ты не понимаешь, чего хочешь. Я не могу.
— Девятерых детей ты ей сделать мог, а обнять не можешь? Ты просто трус, Таман-тан. Трус и глупец.
Таман потер лицо и подергал бороду. Он выглядел озадаченным.
— Я не хочу потерять Наймирэ, — неожиданно признался он. —
