Узник проклятого замка - Екатерина Мордвинцева
— Я продал её, — сказал он просто, поворачиваясь и медленно направляясь к двери. — За хорошую цену. Очень выгодная сделка, знаете ли. Тень — такая бесполезная штука. Вечно таскаешь её за собой, как приставучую собаку. А тут подвернулся один… деловой партнёр. Так что теперь я свободен от этого бремени.
Он говорил это с такой мрачной, самоуничижительной шутливостью, что Элис на мгновение опешила. Это была шутка. Чёрная, леденящая душу шутка, но шутка. Он не набрасывался на неё с клыками, не испарялся в клубах тумана. Он просто стоял там, бледный, уставший человек в бархатном халате, и язвил по поводу продажи собственной тени.
— Вы… продали свою тень? — переспросила она, не веря своим ушам.
— Да. Получил за неё семь лет удачи, мешок золотых монет и рецепт идеального штруделя, — он уже был в дверях, его фигура растворялась в полумраке коридора. Голос донёсся до неё, приглушённый и насмешливый. — Штрудель, кстати, оказался отвратительным. Так что, как видите, не все сделки с нечистью оправдывают ожидания. Теперь, если вы закончили инспектировать мою… светопроницаемость, у меня есть дела. И, мисс Хоторн?
— Да? — отозвалась она, всё ещё не в силах прийти в себя.
— Когда будете «стирать пыль, не поднимая», помните: даже у пылинки есть тень. Уважайте её. Она, в отличие от моей, на месте.
И он исчез.
Элис осталась одна в галерее, где пыль постепенно оседала, возвращая всему привычный вид заброшенности. Солнечный луч за окном поймал другое облако и потускнел, затем вовсе исчез, погрузив комнату в ровный серый свет. Она подошла к тому месту, где он стоял. Присела, провела ладонью по паркету. Он был просто холодным и пыльным.
Что это было? Галлюцинация от усталости? Оптическая иллюзия, созданная игрой света, пыли и её собственным напряжённым состоянием? Или он и вправду… не отбрасывал тени?
«Я продал её. За хорошую цену».
Эти слова звенели у неё в голове. В них была какая-то безумная, трагическая логика, вписывающаяся в общую картину Вальдграфа. А что, если это правда? Не в буквальном смысле продажи, конечно, но… что, если его проклятие, его привязанность к этому месту как-то связана с этим? С потерей части себя? С чем-то, что забирает даже тень?
Она встала и медленно пошла к ведру с водой и тряпкам, которые приготовил Людвиг. Её первоначальный ужас сменился жгучим, неутолимым любопытством, смешанным с непонятной жалостью. Он шутил. На краю пропасти, но шутил. Человек, способный на такую музыку и на такую горькую иронию, не мог быть просто монстром. В нём была какая-то страшная, изломанная человечность.
Всё утро она убиралась, стараясь двигаться плавно, как ласка (хотя представление о том, как двигается ласка, у неё было весьма смутное). Она думала о тени. О цене. О том, что можно продать, а что — нет. И о том, что завтра воскресенье. И у неё будет кухня, мука, сахар и корица.
И, возможно, возможность предложить что-то большее, чем носовой платок. Что-то тёплое, пахнущее домом и жизнью. Возможно, даже тому, кто утверждает, что продал свою тень.
Где-то в своём кабинете, плотно задёрнув шторы, Адриан фон Лер стоял у окна, не глядя наружу. Он сжимал и разжимал кулак, наблюдая, как мышцы на его бледной руке двигаются под кожей. Живые. Настоящие. Он был жив. Из плоти и крови. Но солнце, пробившееся в галерею… оно было опасно. Оно показывало то, что нельзя показывать.
«Продал её за хорошую цену». Глупая шутка. Но она сработала. Он увидел в её глазах смену эмоций: ужас, недоверие, замешательство, и наконец — то самое проклятое любопытство. Оно было опаснее страха. Страх отталкивал. Любопытство — притягивало.
Он вздохнул и потянулся к графину на столе. В нём была не вода. Прозрачная жидкость отливала слабым янтарным светом, похожим на цвет его глаз. Он налил немного в стакан, но пить не стал. Просто смотрел, как свет из щели в шторах играет в глубине напитка.
— Булочки с корицей, — пробормотал он в тишину кабинета. — Чёрт бы побрал всё на свете.
Глава 4
После утреннего инцидента со сквозняком и тенью, Вальдграф словно затаился. Тишина стала не просто отсутствием звука, а активным участником бытия. Она давила на уши, заставляя прислушиваться к собственному сердцебиению. Элис, закончив ритуальное протирание пыли в Южной галерее (она добилась некоторого успеха, имитируя движения не ласки, а, скорее, усталого слизня), почувствовала, что границы её владений невыносимо тесны.
Людвиг, появившийся как тень с подносом с очередной порцией серого варева (сегодня с плавающими в нём полупрозрачными луковыми кольцами, похожими на глаза утопленников), подтвердил её догадку.
— Южное крыло убрано удовлетворительно, — произнёс он, ставя поднос на единственный чистый угол комода. — По меркам Вальдграфа, «удовлетворительно» означает «не спровоцировало явных потусторонних активностей». Завтра можете приступать к коридорам второго этажа. Только не заходите в тупик перед библиотекой. Там живёт сквозняк со скверным характером.
Элис кивнула, помешивая ложкой в миске без особого энтузиазма.
— А что находится в Западном крыле? Оно тоже входит в мои обязанности?
Лицо Людвига, обычно представлявшее собой маску вежливого отстранения, дрогнуло. Незначительно. Мышца около левого глаза дернулась так, будто он почувствовал внезапную боль.
— Западное крыло, — произнёс он, и его голос стал особенно сухим, — не входит ни в чьи обязанности. Оно заперто. Мастер фон Лер не желает, чтобы туда проникали.
— Почему? — спросила Элис, и её любопытство, подогретое утренними событиями, заставило забыть о всякой осторожности.
— Потому что там живёт Особая Тоска, — ответил Людвиг, как если бы объяснял, что в сарае живёт лопата. — И её не стоит беспокоить. Тоска — существо капризное. Оно может прилипнуть. Теперь, если позволите, у меня есть обязанности.
Он развернулся и поплыл прочь, оставив Элис с миской остывающей бурды и жгучим вопросом: что за «Особая Тоска» может жить в запертом крыле поместья?
Этот вопрос не давал ей покоя весь день. Пока она вытирала пыль с бюстов древних философов в коридоре второго этажа (один из них, Сенека, имел особенно скорбное выражение лица, будто предвидел, что окажется в таком месте), её мысли крутились вокруг Западного крыла. Тоска. Это могло быть всё что угодно: привидение замученной служанки, дух отвергнутой невесты, заточённое чудовище… или просто метафора, которую Людвиг использовал, чтобы отвадить лишние вопросы.
К вечеру её решимость достигла предела. Она должна была увидеть эту дверь. Хотя бы одним глазком.
Найти путь в Западное крыло оказалось
