Алинкин цветочек - Юлия Серьга

57. Алакаев

Утро следующего дня я начала с того, что послала Елисея за Иваном Ивановичем. Тот явился быстро, ещё с утренней росой на бороде.

— Звала, барышня? — спросил он, снимая картуз.

— Звала, Иван Иванович. Решила я корчму на тракте в порядок приводить. Торг там бойкий, остановка нужна проезжим. Кто бы у меня управителем там стал? Чтобы и за порядком смотрел, и людей нанимал, и счет деньгам вел?

Иван Иванович погладил бороду.

— Раньше у нас всем хозяйством Потап Андреевич управлял, царствие ему небесное. Умный был мужик, грамотный. Да помер он года три назад.

— А еще кто-то есть?

— Дочь его, Лизавета. Баба бойкая, грамотная — он сам её учил, детей больше не было. Она в Алешкино живёт, с мужем и детьми. Справится, я думаю, ежели захочет.

— Пригласи её ко мне сегодня после обеда.

— Слушаюсь, барышня.

---

До обеда я успела переговорить с Гришкой, который прикатил на телеге новые корзины с чехонью.

— Вот, барышня, — сказал он, выгружая рыбу. — Сегодня ещё две корзины привёз. Засола у вас уже вон сколько — бочки в погребе теснятся.

— Добро, Гриша, — я оглядела улов. — Солить будем, сушить. Как амбар доделают — сразу коптить начнём. А бочки ещё понадобятся — скажи плотникам, пусть сколотят десяток, не меньше.

— Скажу, — кивнул он и уехал.

На кухне хлопотала Домна с Глашей. Глаше было пятнадцать, но выглядела она младше — худенькая, большеглазая, с длинной русой косой. Домна учила её чистить рыбу так, чтобы не повредить кожу.

— Осторожней, — наставляла Домна. — Ножом не тычь, а веди плавно.

— Так, тётушка, — отвечала Глаша, усердно скребя чешую.

— Глаша, — позвала я. — Как у тебя дело идёт? Не тяжело?

— Никак нет, барышня, — она зарделась. — Мне в радость. И маменька рада, что я при деле.

— Хорошо. Домна, приглядывай за ней. К вечеру пусть домой идет, не держи до темна.

—

После обеда, когда солнце уже перевалило за полдень, в дверь постучали. Елисей впустил женщину — лет тридцати, коренастую, с живыми карими глазами и ямочками на щеках. Одета просто, но чисто: сарафан синий, передник белый, платок повязан узлом на затылке. Она вошла смело, поклонилась, но без подобострастия.

— Здравствуйте, барышня. Лизавета я, дочь Потапа Андреевича. Сказывали, вы меня звали.

Она была похожа на Светку — ту самую, из прошлой жизни. Такая же бойкая, с искоркой в глазах, с готовностью спорить и смеяться. Я невольно улыбнулась.

— Здравствуй, Лизавета. Проходи, садись.

Я рассказала ей про корчму, про планы, про работу управителя. Она слушала внимательно, иногда кивала, иногда задавала вопросы — дельные, толковые.

— А считать умеешь? — спросила я.

— Умею, барышня. Батюшка меня учил, я и тетради его вела, когда он болеть стал. И читать, и писать — всё могу.

— Работа тебе по душе?

Она усмехнулась.

— А как же. Сидеть сложа руки я не привыкла. А тут дело — всем на пользу.

Мне она нравилась всё больше. Но я помнила, что такое деньги и соблазн.

— Слушай, Лизавета. Начальником над тобой я ставлю Домну, сестру мою. Она у меня за порядком и за деньгами будет смотреть. Ты — хозяйка в корчме, но отчёт Домне каждый день. Поняла?

— Поняла, барышня, — она склонила голову, но глаз не отвела. — Я не из тех, кто чужое зарится. Батюшка меня честно жить учил.

— Дай Бог. Теперь — найди себе помощников. Кого считаешь нужным — поломоек, повара, охранника, конюха. Чтоб к концу недели корчма была отмыта, ставни открыты, крыльцо новое поставьте. Посуду пока возьмёте из усадьбы — у нас её много, без дела стоит.

— Всё сделаю, барышня, — она встала, поклонилась.

— Ступай. Завтра же приступайте к работе.

---

Вечером, когда я уже думала, что день закончился, во дворе послышался стук копыт. Елисей выглянул в окошко и побледнел.

— Алакаев, — прошептал он.

Фёдор Иванович вошёл без стука, как в прошлый раз. В темном сюртуке, при трости, с неизменным холодным спокойствием на лице. Прошёл, сел на лавку, положил руки на трость.

— Прошли две недели, — сказал он, глядя на меня. — Я наслышан о ваших делах, Ольга Семеновна. Коптильня, корчма... Похвальное рвение.

Я стояла у окна, сжав руки.

— Так зачем вы пришли, Фёдор Иванович?

— Девочка, — он вдруг произнёс это мягко, почти по-отечески. — Неужели ты думаешь, что продажей рыбы ты покроешь все расходы? Что сможешь выплатить налог за две деревни? Что поднимешь хозяйство за лето?

— Я попробую, — твёрдо ответила я.

Он покачал головой.

— Я помочь тебе хочу. Пойми, я даже не собираюсь тобой пользоваться без твоего желания. Мне не нужны ни твои поля, ни леса — у меня своих хватает. Мне нужен проход к реке. Сейчас я вожу свои товары дальней дорогой — это долго, опасно, разбойники шалят. А через твои земли — напрямик, и безопасно.

Он говорил спокойно, убедительно. В его голосе не было ни угрозы, ни фальши.

— Подумай, — продолжил он. — Я не требую с тебя ни любви, ни супружеских обязательств. Фиктивный брак — только на бумаге. Я оплачу твои налоги, помогу с хозяйством. Ты сохранишь имение, крестьяне будут сыты. А мне — только проход. Клянусь, больше мне от тебя ничего не нужно.

Я молчала. Кот Васька, сидевший на лавке, вскочил и начал тереться о ноги Алакаева. Тот усмехнулся, погладил кота — осторожно, словно не привык к такой фамильярности.

— Нет, — сказала я наконец. — Не могу. И не хочу.

Он поднялся.

— Жаль. Что ж, я пошлю письмо губернатору Симбирска. Ждите вестей.

Он поклонился и вышел.

Я без сил опустилась на лавку, где только что сидел он. Васька подбежал ко мне, запрыгнул на колени, замурлыкал.

— Что же делать? — прошептала я.

Домна вышла из-за двери и села рядом.

— Ольга, — тихо сказала она. — Может, он прав? Может, согласиться?

— Не могу, — я покачала головой. — Ещё один муж, пусть и фиктивный... Я уже была замужем, меня уже продавали как товар. Не хочу больше.

— Но налог... Мы не соберем столько денег никогда. Ни