Алинкин цветочек - Юлия Серьга

На подходе уже слышался стук топоров и звон кирок — мужики работали споро. Иван Иванович стоял у входа, разглядывая чертёж на бересте.

— Доброе утро, барышня, — он поклонился. — Работы идут. В среднем отсеке уже под печь основание выложили, каменщики глину месят. В крайнем — дымоход начали выводить, длинным сделаем, для холодного копчения. Плотники деревья рубят, через день-два пристрой начнут.

Я заглянула внутрь. Пахло свежей известью и мокрой глиной. Мужики, увидев меня, сняли шапки, поклонились.

— Работайте, — сказала я. — С Богом.

Я вышла, Иван Иванович следом.

— Барышня, — сказал он, — а не хотите ли взглянуть на корчму, что при тракте? Пока вы тут, дел невпроворот, а я всё думаю — вдруг пригодится?

— Хочу, — ответила я. — Ведите.

Дорога до тракта заняла около часа. Мы шли полем, потом леском, где цвели первые колокольчики. Птицы заливались, ветер шелестел молодой листвой. Иван Иванович шагал уверенно, иногда оглядывался — не отстала ли я.

И вдруг впереди показался тракт с телегами. Три, одна за другой, гружёные мешками, ящиками, какими-то свёртками. На передней сидел мужик в картузе, покрикивал на лошадей. Увидев нас, придержал воз.

— Эй, добрые люди! — крикнул он. — До Балашейки далеко?

— Версты три, — ответил Иван Иванович. — А что везёте?

— Товар, — уклончиво сказал мужик. — Сами-то кто?

— Местные, — я шагнула вперёд. — А вы, видать, купцы?

— Купцы, — он снял картуз, поклонился нехотя. — Мануфактура. Весна, дороги подсохли, везём товар в Саратов.

Телеги загромыхали дальше. Я посмотрела им вслед.

— Часто здесь проезжают? — спросила я.

— Летом — часто, — кивнул Иван Иванович. — Тракт бойкий, от Симбирска до Саратова. А так как корчмы нашей давно нет — вот они и проезжают мимо, не останавливаясь.

— Покажите мне, что есть, — сказала я. — Пойдемте.

---

Корчма стояла на пригорке, у самого леса. Двухэтажное бревенчатое здание с резными наличниками и высокой крышей. Когда-то оно было крепким, но теперь выглядело заброшенным — ставни заколочены, крыльцо покосилось, на стенах кое-где отвалилась побелка.

— Погодите, — Иван Иванович отпер амбарный замок и приоткрыл дубовую дверь, пропуская меня вперёд.

Внутри пахло сыростью и мышами. Большой обеденный зал — с длинными столами, лавками вдоль стен. В углу — массивная печь, сложенная из кирпича. Кухня за перегородкой — пустая, только очаг да пара полок. Всё железное — печные заслонки, ухваты, котлы — исчезло, видимо, растащили.

— Ни посуды, ничего, — вздохнул Иван Иванович. — Но стены крепкие, полы — дубовые, не гнилые. Окна, правда, выбиты, но рамы уцелели, стекла вставить надо будет.

— А наверху? — спросила я.

Мы поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж. Там было пять комнат — маленькие, светлые, с кроватями (кое-как сбитыми), с пустыми полками на стенах. В конце коридора — маленькая комнатушка, видимо, для обслуги.

— Здесь постояльцы жили, — пояснил Иван Иванович. — Проезжие купцы, ямщики, чиновники. Можно всё отмыть, окна открыть, ставни починить — и будет как новая.

Я прошлась по комнатам, заглянула в зал, на кухню. Да, работы много. Но дело того стоило — тракт бойкий, проезжих много. Если накормить их кашей, горячими щами, предложить рыбу, да дать ночлег — деньги пойдут.

— Иван Иванович, — сказала я. — Как с амбаром управитесь, нужно будет сюда людей набирать. Управляющего, повара, посудомойку, дворника, конюха. Пока весна, впереди лето — надо успеть.

— Успеем, барышня, — кивнул он. — Мужики у нас справные.

Мы вышли. Солнце поднялось высоко, на тракте было пусто.

---

Домой я вернулась к вечеру. Прасковья уже накрыла на стол — щи без картошки, на второе каша с маслом. Я села, попробовала.

— Прасковья, — спросила я. — А почему вы картошку не готовите?

Она поджала губы.

— Такую гадость, барышня, у нас не едят. И вам не советую.

— Как же не едят? — я опешила. — У мачехи в деревне я каждый день картошку ела. И чистила, и варили, и из неё и похлёбку, и пироги делали...

— Вот поэтому и были вы, барышня, такой худой и болезненной, — твёрдо сказала Прасковья. — Картошка — она от земли сырость тянет, в человеке пустоту плодит. От неё только брюхо раздувает, а силы нет.

Я отставила ложку.

— Прасковья, позвольте спросить: вы картофель не выращиваете?

— Нет, — она покачала головой. — Пробовали, когда барин Алакаев настаивал, да кто-то отравился. С тех пор и не сажаем.

— Отравился? — я удивилась. — Сырую, что ли, ел?

— А кто ж его знает, — Прасковья вздохнула. — В общем, от греха подальше, не сажаем.

Я вздохнула. Вспомнила, как в прошлой жизни любила пюре с котлеткой. Как мама готовила картошку по-деревенски, с чесноком и укропом.

— Эх, — вырвалось у меня. — Пюрешечки бы с маслицем. Как дома.

— Могу репы напарить, — оживилась Прасковья. — Репа — она полезная, от неё сила. Мы всегда репу парили, и никогда от нее ничего не болело.

— Нет, — я покачала головой. — Не надо, спасибо. Репы я уже наелась. За те месяцы, что мы с Домной бедовали, столько репы съели, что на всю жизнь хватит.

Прасковья вздохнула, но спорить не стала.

---

После ужина я поднялась в свою комнату. На столе — конверт. Знакомый почерк, плотная бумага. «Ольге Семеновне Заплатиной. От Аксакова С. Т.»

— Опять, — прошептала я.

Я разорвала конверт, развернула лист.

С надеждой, Аксаков С. Т.»

«Уважаемый, Господин Аксаков С.Т! Вы ошиблись адресом. Вашей наречённой здесь нет и никогда не было. Прошу более не беспокоить меня письмами.»

Ольга Заплатина»

Я перечитала, запечатала и написала обратный адрес на конверте. Завтра же отдам Елисею — отправит с почтовой каретой.

За окном темнело. В лесу кричала ночная птица. А я ложилась спать и все продолжала злиться на какого-то незнакомого мужика, что бегает за своей нареченной, как привязанный. И почему меня это так задевает… Но возможно он ответ мой прочитает, и поймет, что нареченных тут нет и