Ненужная вторая жена Изумрудного дракона - Ангелина Сантос
Он усмехнулся.
Без звука.
— И просит, если когда-нибудь в этот дом придёт женщина, которую Сердце услышит, не закрывать её под предлогом защиты.
Я опустила глаза.
Горошина тихо шмыгнул носом.
Орин отвернулся.
В кладовой пахло тмином, мукой и старой болью, которую наконец достали из ящика.
Рейнар сложил письмо.
Очень осторожно.
— Я должен был услышать это раньше.
— Может быть.
— Вы не будете спорить?
— Нет.
Он посмотрел на меня.
— Почему?
— Потому что иногда вина справедлива. Главное — не делать из неё дом и не переселяться туда навсегда.
Рейнар долго смотрел на меня.
Потом взял второе письмо.
“Если Арен жив.”
— Это нужно читать всем, — сказал Орин.
— Не всем, — ответил Рейнар. — Нам.
Он развернул.
Письмо было коротким.
Рейнар прочитал вслух:
“Арен, если ты жив и если в тебе ещё осталось твоё имя, прости.
Ты пытался остановить меня. Я не слушала.
Если пламя забрало тебя не целиком, держись за то, что помнишь: запах мокрой земли после дождя, белую гортензию у восточной стены, старую песню, которую ты пел, когда обрезал лозы.
Даррен будет говорить, что ты чудовище. Возможно, ты сам ему поверишь.
Не верь.
Чудовищами становятся не те, кого сожгло пламя, а те, кто кормит его чужим страхом.”
Рейнар замолчал.
Я почувствовала, как по коже прошёл холод.
— Он изменён, — сказал Орин.
— Да, — ответил Рейнар.
— Сердцем?
— Больным Сердцем. Пламенем, солью и страхом.
Горошина сжался на краю стола.
— Человек-стекло, — прошептал он.
Мы все повернулись к нему.
— Что? — спросила я.
Горошина спрятался за коробкой, но нос остался виден.
— Горошина видел. После огня. В кладовую приходил. Не ногами. Тенью. Звенел. Плакал стеклом. Просил соль. Горошина не дал.
— Когда?
— Много ночей назад. Потом меньше. Потом совсем ушёл.
— Куда?
— Где делают стекло. Где дом без хлеба.
Стекольный дом у северной дороги.
Рейнар сжал письмо.
— Он там.
— Или был, — сказал Орин.
Я посмотрела на третье письмо.
“Тому, кто открыл дверь.”
Не имя.
Почему не имя?
Рейнар взял его.
Развернул.
И на этот раз побледнел ещё до того, как дочитал первую строку.
— Что? — спросила я.
Он молча положил письмо на стол.
Я увидела подпись внизу раньше текста.
Не Даррен.
Не Кайр.
Не Арен.
“Ларс Виттен.”
Бывший управляющий.
Тот, чьё тело якобы нашли в пожаре.
Тот, кто вёл честные книги.
Тот, кто должен был быть мёртв.
Я прочитала первую строку.
“Ларс, если это письмо найдут, значит, ты всё же не погиб у северного крыла, как они скажут.”
В кладовой стало так тихо, что я услышала, как в банке с сушёной мятой шевельнулся воздух.
Рейнар медленно произнёс:
— Ларс открыл оранжерею.
Орин выругался.
Горошина спрятался полностью.
А я смотрела на письмо и понимала: мёртвых в этой истории становилось всё меньше.
И от этого она делалась только страшнее.
Глава 16. Женщина в зелёном стекле
Ларс Виттен был мёртв уже два года.
Во всяком случае, так считал Грейнхольм.
Его имя стояло в списке погибших после пожара. Его знак управляющего нашли среди обугленных балок северного крыла. За него выплатили посмертное жалованье. О нём почти не говорили, как обычно не говорят о людях, которые при жизни были неудобны, а после смерти стали ещё неудобнее, потому что напоминали: порядок тоже может сгореть.
И вот теперь его имя лежало перед нами на старой бумаге.
Живое.
Неровной рукой Элианы.
“Ларс, если это письмо найдут, значит, ты всё же не погиб у северного крыла, как они скажут.”
Рейнар не двигался.
Я видела, как медленно меняется его лицо. Не сразу. Сначала он смотрел на письмо так, будто не понимал букв. Потом взгляд стал жёстче. Потом в нём проступило то, что было страшнее ярости: человек заново перебирал прошлое и понимал, что у него из-под рук вынимают не одну ложь, а целую стену.
Орин тихо закрыл дверь кладовой.
— Никто не должен сюда войти, — сказал он.
Горошина, до этого прятавшийся за жестяной коробкой, высунул нос.
— Никто и не войдёт. Горошина не пустит.
— Это очень успокаивает, — пробормотал Орин.
— Правильно успокаивает. Я страшный.
— Несомненно.
Рейнар взял письмо.
— Читай, — сказала я.
Он поднял на меня глаза.
Я не поправилась. Не сказала “прочтите”, не смягчила голос. Не потому, что хотела давить. Просто письмо лежало между нами, и если он сейчас опять отступит в привычное “потом”, “опасно”, “не время”, то утонет. А я уже устала вытаскивать из этого дома тех, кто сам стоял в воде по горло и продолжал рассуждать о приличиях.
Рейнар развернул лист.
Бумага тихо хрустнула.
Его голос был ровным, когда он начал читать. Слишком ровным.
— “Ларс, ты открыл дверь не потому, что был предателем. Я пишу это, потому что однажды все решат иначе. Может быть, ты сам уже решил иначе.
Даррен сказал, что у него приказ от Рейнара. Ты не поверил сразу. Я видела. Ты всегда верил печатям больше лицам, и в тот вечер это должно было нас спасти. Но печать была настоящая.
Я не знаю, где он её взял.
Он сказал, что лорд велел открыть оранжерею для проверки старых контуров Сердца. Я была там. Я подтвердила. Я тоже солгала, Ларс. Не только ты открыл дверь.
Мы оба открыли.”
Рейнар остановился.
Пальцы на бумаге сжались.
— Какая печать? — спросил Орин.
— Моя, — ответил Рейнар глухо. — Фамильная. Её хранил Ларс.
— Но если печать была у Ларса…
— Значит, кто-то получил оттиск заранее. Или заставил его поверить, что приказ настоящий.
Я смотрела на буквы.
Элиана не оправдывала Ларса. Не снимала вины с себя. И в этом было что-то мучительно настоящее. В Грейнхольме все так долго пытались переложить боль в удобные коробки: Рейнар виноват, Элиана святая, Даррен скорбящий брат, Кайр предатель, Тави ничего не помнит. А письма Элианы раз за разом ломали коробки.
Вина была не камнем.
Она была тестом, в которое каждый добавил свою горсть муки, соли, страха и молчания.
Рейнар продолжил:
— “Если ты жив, значит, пламя не взяло тебя так, как взяло других. Значит, либо
