Ненужная вторая жена Изумрудного дракона - Ангелина Сантос

Даррен увидел его.

И тогда всё изменилось.”

Я задержала дыхание.

Камин треснул громче. За окном ветер ударил дождём в стекло.

“Даррен сказал, что драконья кровь мальчика может открыть то, что не открыла моя.

Я решила, что ослышалась.

Он взял Тави за руку.

Тави не заплакал. Он был очень тихим ребёнком. Слишком тихим для такого дома.

Я ударила Даррена подсвечником.

Не сильно. Смешно, наверное. Но он отпустил мальчика. Тави убежал за кадки. Арен появился из бокового прохода. Он кричал, что это безумие. Что Сердце уже проснулось неправильно. Что зелёная соль не для обряда, а для запирания.

Тогда я поняла: они готовили не моё признание.

Они готовили ловушку.”

Лист задрожал у меня в руках.

Не от меня.

В комнате стало холодно.

На зеркале у стены на миг проступили следы копоти, будто оно вспоминало пожар. Я встала, подошла к камину и положила в огонь кусок хлеба, оставшийся с вечера. Пламя сначала шипнуло зелёным, потом стало ровнее.

— Я читаю, — сказала я дому. — Не надо показывать. Я читаю.

Комната будто выдохнула.

Я вернулась к письму.

“Я не знаю, хотел ли Даррен убить меня в ту ночь.

Иногда я думаю, что нет. Ему было бы выгоднее, если бы я жила и стала послушным ключом к Сердцу.

Но он хотел открыть дверь любой ценой.

А Сердце, разбуженное страхом ребёнка, болью женщины и солью, которую нельзя было использовать так, вспыхнуло.

Зелёное пламя не горело как обычное.

Оно искало.

Не дерево. Не ткань.

Кровь.

Тави был ближе всех.”

Я прижала ладонь ко рту.

Перед глазами встал мальчик с лошадкой. Бледный, молчаливый, хрипло произносящий: “Лиа”.

Он видел.

Не всё. Но достаточно, чтобы голос исчез на два года.

“Арен бросился к мальчику.

Я думала, что он хочет вытащить его. Может быть, так и было. Но пламя уже вошло в него. Не снаружи — внутрь. Он закричал, как человек, который слышит чужие голоса под кожей.

Рейнар пришёл слишком поздно и всё же раньше всех остальных.

Он увидел огонь. Увидел Тави у кадок. Увидел фигуру в дыму, которая держала мальчика.

Он бросился туда.

Я кричала, что это не Тави. Что мальчик за кадками.

Не знаю, услышал ли он.

Пламя подделало всё: голоса, тени, силуэты. Рейнар вытащил из огня того, кого считал ребёнком.

Он не знает, кого спас тогда вместо меня.”

Я перечитала последнюю строку.

Раз.

Другой.

Третий.

Слова из сна встали на место — и всё равно не становились понятными.

Кого он спас?

Если Тави был за кадками и потом его вынес брат Рейнара? Или Рейнар? В рассказах всё путалось. В дыму люди хватали не тех, спасали не там, находили не то.

“Того, кого считал ребёнком.”

Значит, кто-то был под личиной Тави?

Арен?

Или нечто, в которое вошло пламя?

Я листала дальше так быстро, что едва не порвала бумагу.

Третья страница была короче.

“Если я выживу, я расскажу ему сама.

Если нет — пусть правда найдёт ту, кто умеет слышать дом.

Арен не умер в огне. Я уверена. Пламя не убило его. Оно забрало.

Даррен знает это.

Кайр, возможно, тоже узнает однажды, если перестанет бояться документов больше людей.

Тави видел достаточно. Береги мальчика. Не вытаскивай правду из него силой. Она и так жила в нём, как заноза под сердцем.

Рейнару не верь, если он говорит, что виноват во всём.

Он виноват в своём молчании. В страхе. В гордости.

Но не в моей смерти.”

Я закрыла глаза.

И только тогда поняла, что плачу.

Тихо. Без рыданий. Просто слёзы текли по щекам, а я не вытирала.

За себя, наверное.

За неё.

За Рейнара, который два года нёс чужую ложь как собственный приговор.

За Тави.

Даже за Кайра, который запутался в страхе и бумагах.

Но больше всего — за эту женщину, которую все помнили такой красивой, что не оставили ей права быть слабой.

Я прочитала последнюю страницу.

“В стене южных покоев, за зеркалом с зелёной трещиной, я спрятала письма. Не все. Часть Даррен нашёл бы слишком легко.

Главное я оставила там, где он никогда не станет искать сам: в месте, которое презирает.

В кладовой.

У Горошины.

Если он ещё жив, дай ему сахар. Он любит делать вид, что ему всё равно, но у него мягкое сердце для существа, которое ворует ложки.

Там письмо с именем того, кто открыл оранжерею до меня.

И ещё одно — для Рейнара.

Я не смогла отдать ему его при жизни.

Прости меня за это.

Если я исчезну, ищи меня не в могиле, а в стекле.”

Письмо закончилось.

Я сидела неподвижно.

Слова “в стекле” как будто остались висеть перед глазами.

Стекольный дом у северной дороги.

Оранжерея.

Зеркало в южных покоях.

Разбитые панели.

Арен, которого “забрало” пламя.

Рейнар, спасший кого-то, кого считал ребёнком.

Я поднялась слишком резко. Комната качнулась, но я удержалась за край стола.

— Горошина, — позвала я.

Тишина.

— Я знаю, что ты здесь.

Из сундука раздалось возмущённое сопение.

— Не здесь.

— Тогда отзовись оттуда, где тебя нет.

Пауза.

Потом крышка сундука приподнялась, и из щели показались янтарные глаза.

— Ночью приличные хозяйки спят.

— А приличные духи не прячутся в белье.

— Оно мягкое.

— Элиана оставила тебе письмо.

Горошина замер.

Шерсть на нём, если это была шерсть, распушилась.

— Белая леди?

— Да.

— Она помнила?

В голосе пыльного духа впервые не было ни ехидства, ни ворчания.

Только маленькая, почти детская надежда.

— Помнила.

Он вылез из сундука полностью, спрыгнул на пол и подошёл ко мне. Медленно. Нехотя. Будто каждое движение выдавалось ему слишком дорого.

— Сахар есть?

Я чуть не рассмеялась сквозь слёзы.

— Есть.

На столике стояла маленькая сахарница. Я достала кусочек и положила перед ним.

Горошина взял его обеими лапками.

Не ел.

Просто держал.

— Она плакала в кладовой, — сказал он тихо. — Сидела между мукой и травами. Говорила: “Здесь хотя бы честно пахнет”. Горошина дал ей ложку.

— Зачем?

— Чтобы не пустая рука была.

Слёзы снова подступили к горлу.

— Ты сохранил письма?

Он насупился.

— Горошина хорошо хранит.

— Где?

— Там, где плохие руки не ищут.

— В кладовой?

— В ложках.

— Разумеется.

Он сунул сахар в рот, прожевал с