Добрые духи - Б. К. Борисон

пламенем. Музыкальная шкатулка на прилавке опрокидывается, когда нас выдёргивает прочь, выкручивая и швыряя сквозь время. Рука, которая не держит мою, ложится мне на бедро, и я зажмуриваюсь от силы этого прикосновения — его пальцы распластаны широко, подбираются под край моего свитера к голой коже под ним. Из меня вырывается дрожащий звук, который тут же проглатывает глухой рёв, пока он медленно проводит по выступу моей тазовой кости. Магия и движение, и его голая кожа на моей. Это зажигает меня изнутри — золотой дождь искр осыпает мои плечи, как светлячки.

Мы замедляемся и останавливаемся. Я держу глаза крепко зажмуренными. Нолан шевелится передо мной, обнимает меня за плечи, подтягивая ближе. Обнимает так… укрывает, прячет в убежище его тела.

— Гарриет, — говорит он.

Я всё ещё пытаюсь понять, где мы, уткнувшись носом в его рубашку.

— Гарриет, — повторяет он, и в голосе срочность.

Я открываю глаза. Мы за прилавком «Вороньего гнезда».

Я оглядываюсь, хмурясь.

— Мы переместились… на десять минут в моё прошлое?

Нолан оглядывается на свой поднос с пуговицами.

— Не уверен.

— Мне кажется, мы просто переместились через прилавок.

Он смотрит на меня.

— Что? — спрашиваю я. — Это единственное, что изменилось.

— Моя магия не ощущалась бы так, если бы я всего лишь переместился через прилавок.

Справедливо. Я открываю рот, чтобы выдать ещё одно бесполезное объяснение, когда меня цепляют два голоса где-то ближе к задней части магазина. Один — грубый, с надрывом, будто она плакала. Другой — лёгкий, утешающий. Голос, который напоминает мне горячие булочки, только что из духовки. Окна распахнуты над водой, и в них влажный солёный воздух. Прохладные ладони на моих щеках.

Я отступаю от прилавка, бедром задевая витрину с ёлочными игрушками. Игрушки не шевелятся вовсе, несмотря на удар, оставаясь жутко неподвижными на полке. Мы переставили эту витрину год назад, дальше вглубь магазина, но тётя Матильда всегда держала её на самом видном месте. Она говорила, что ей нравится, как свет играет на латуни.

Нолан двигается вместе со мной.

— Что такое?

Свет, льющийся в окна. Красные бархатные банты на лампах. Гирлянда, которую я заменила прошлой зимой, потому что она протёрлась посередине, и хвоя сыпалась на пол каждый раз, когда я даже думала её тронуть.

— Мы действительно переместились, — говорю я, пытаясь заглянуть через полки к задней части. — Мы вернулись в моё прошлое. Когда моя… — я сглатываю, чувствуя, как острые края воспоминания всё ещё режут меня изнутри. — Когда тётя Матильда была жива.

Нолан обхватывает ладонью мой локоть.

— Ты в порядке?

Я дёргано киваю.

— Да, — шепчу я. — Она просто… она очень много для меня значила. Я не была готова с ней прощаться.

— Мы можем уйти, — говорит Нолан.

Голоса из глубины магазина становятся ближе. Тётя Матильда смеётся, и слёзы сразу жгут мне глаза. Переносицу. Я так давно не слышала этот звук, и в памяти он у меня, в лучшем случае, туманный. Как будто смотришь через матовое стекло или пытаешься разглядеть дно озера. Впечатление есть, но реальность — её голос, здесь, в этом месте, в это время — это…

Это подарок. Подарок, который я думала, что потеряла.

— Мы можем уйти прямо сейчас, — повторяет Нолан.

Я качаю головой, в каком-то оцепенении двигаясь ближе к тихим голосам.

— Нет, — отвечаю я, почти шёпотом. Здесь, в этом месте, в это время, как будто всё стало священным. Волшебным. — Я хочу увидеть.

Я осторожно огибаю шкаф из вечнозелёного дерева с разной фурнитурой и прохожу по ряду с чайными грелками и вязаными вручную шарфами. У картин поворачиваю налево, подбираясь ближе. Я чувствую Нолана совсем рядом позади, его присутствие, как тёплая, утешительная тень. Но всё исчезает, огромная картина парусника в открытом море, звук глубокого, ровного дыхания Нолана, солнечный свет через цветное стекло, пылинки, кружащиеся к потолку, всё исчезает, когда я вижу их в конце прохода.

Нас.

Тётя Матильда с ящиком в руках и я — десять лет назад, в школьной форме, со следами слёз на щеках.

— Твои родители будут волноваться до смерти, — слышу я, как тётя Матильда отчитывает, поднимая руку и вытирая мне лицо.

Я смотрю, как я наклоняюсь к её прикосновению, дрожащей рукой проводя под носом.

— Ты шутишь? — спрашиваю я, и голос у меня ломается в булькающем смехе. — Они даже не заметят.

У тёти Матильды рот складывается в твёрдую линию, кудри стянуты в хвост у основания шеи. Она редко вообще что-то делала с волосами, такой же хаотичный водопад, как у меня. Но когда она разбирала новую поставку, всегда завязывала их.

Мне раньше нравилось, что у нас одинаковые волосы. Казалось чем-то особенным, только для нас двоих. Особенно потому, что мама мои, кажется, ненавидела. Они всегда были слишком кудрявые, слишком непослушные.

Мои глаза жадно впитывают каждую деталь того, как она стоит в конце прохода. Праздничный красный свитер с широкими рукавами. Её кельтски-зелёные кломпы9 и толстые серые носки. Дыра на колене джинсов и яркий лак на ногтях, стёршийся на безымянном пальце, наверняка оттого, что она копалась в коробках.

Больно, но это хорошая боль. Я так много забыла.

Нолан рядом со мной двигается, тревожно.

— Гарриет…

Я торопливо провожу рукой по щеке.

— Я в порядке. Правда, — я тянусь назад, нахожу его руку и сжимаю. — Поверь мне.

Он что-то бурчит, но всё же слушает, поворачивая кисть так, чтобы наши пальцы переплелись. Я смотрю на двоих в конце прохода, почти боюсь моргнуть. Тёте Матильде в этом воспоминании где-то около сорока, седина только начинает проступать у висков. Мама безжалостно закрашивала седину на волосах, но тётя Матильда никогда не утруждалась делать так же.

Хотела бы я, чтобы она прожила достаточно долго, и седины у неё стало больше.

— Я не могла там оставаться, — слышу я, как говорю сама себе, голос гнусавый, рукавом вытирая под носом. — Это было ужасно.

Руки тёти Матильды напрягаются на краю ящика, «Транспортная компания Аннаполиса» выведено ярко-красной краской сбоку. Готова поспорить, она нашла его где-нибудь у дороги и решила притащить домой. Она всегда собирала сломанные и брошенные вещи.

— Все мужчины глупые, дорогая, но подростки-мальчишки — вообще чемпионы, — она перехватывает ящик в руках. — Расскажи, что случилось.

Я помню этот день. Я села на городской автобус из школы среди дня и поехала в «Воронье гнездо», беззвучно плача на заднем сиденье. Помню боль в груди. И то, как горели щёки от стыда.

Девочка в конце прохода снова всхлипывает, переминаясь. Рука Нолана сжимает мою крепче.

— Они повесили омелу в столовой.