Узник проклятого замка - Екатерина Мордвинцева
Булочки с корицей вернулись на стол графа, и он ел их теперь без комментариев, просто как должное. Иногда он оставлял на её подносе книгу, открытую на какой-нибудь особенно красивой иллюстрации или строчке поэзии. Она отвечала, находя в саду первые весенние цветы и ставя их в вазу в библиотеке — не для красоты, а как доказательство, что жизнь пробивается даже здесь.
Однажды он пришёл на кухню, когда она возилась с тестом. Не сказал ни слова, просто сел на табурет у двери и смотрел, как её руки месят тяжёлую массу. Тишина была не неловкой, а мирной. Потом он встал, взял со стола щепотку корицы, понюхал её и, кивнув, ушёл. Это был его способ сказать «спасибо».
Людвиг, наблюдавший за этой эволюцией, перестал вздыхать и стал смотреть на Элис с каким-то почтительным недоумением, будто она совершила невозможное — не разрушила баланс, а создала новый, более устойчивый.
Но под этой поверхностью мирного сосуществования клокотало напряжение иного рода. То самое, что он назвал «сквозняком» — притяжение. Оно росло с каждым днём, с каждым украдкой брошенным взглядом, с каждым случайным прикосновением рук, когда она передавала ему чашку. Это было страшнее любого проклятия, потому что было живым, настоящим и абсолютно запретным.
Местом кульминации стала оранжерея. Та самая, где барон столкнулся с мышиным войском, а теперь, с приходом весны, начала оживать. Сквозь разбитые стёкла пробивались лучи солнца, нагревая спёртый, влажный воздух. Элис пришла сюда, чтобы собрать остатки прошлогодних сухих трав для чая (Людвиг намекнул, что «мастеру может понадобиться что-то успокаивающее»).
Она была настолько поглощена сбором, что не услышала его шагов. Он стоял в проёме двери, залитый светом, который пробивался сквозь пыльные стёкла и делал его почти призрачным. Он смотрел на неё — на её склонившуюся над растениями фигуру, на солнечные зайчики, игравшие в её волосах.
— Вы здесь, — сказал он просто.
Она выпрямилась, удивлённая.
— Да. Собираю мяту. Кажется, она здесь выжила.
— Многое здесь выживает, против всякой логики, — он сделал шаг внутрь. Воздух в оранжерее был густым, сладким от запаха гниющих листьев, влажной земли и её — простого мыла, корицы и чего-то ещё, чисто её. — Как и вы.
Она чувствовала, как напрягается атмосфера. Как всегда, когда они оставались одни. Но сегодня было что-то другое. Он не был язвительным. Он не был отстранённым. Он был… сосредоточенным. На ней.
— Я не собираюсь умирать, если вы об этом, — попыталась она пошутить, но голос дрогнул.
— Я знаю, — он подошёл ближе. Между ними оставалось всего несколько шагов. Солнечный луч упал прямо на него, и она, как всегда, отметила отсутствие тени на заросшем мхом каменном полу. Но сейчас это не пугало. Это было частью его. Частью той самой тени, которую, согласно проклятию, нужно было полюбить. — Вы упрямы, как сорняк. И так же жизнестойки.
Он был так близко, что она чувствовала исходящий от него холод — не могильный, а просто… отсутствие тепла. Как камень, прогретый солнцем лишь поверхностно. Она подняла на него глаза. Его лицо было серьёзным, почти суровым, но в глубине янтарных глаз бушевала буря.
— Элис, — произнёс он её имя, и это прозвучало как заклинание, как молитва и как проклятие одновременно.
Она не знала, кто сделал первый шаг. Возможно, они двинулись навстречу одновременно. Возможно, её тело потянулось к нему само, преодолевая страх и разум. Его руки — те самые, что растворялись у ворот — обхватили её лицо с такой нежностью, что у неё перехватило дыхание. Его пальцы были холодными, но не ледяными. Живыми.
Их губы встретились.
Первый поцелуй был не страстным, а вопрошающим. Испытанием реальности. Его губы были мягче, чем она ожидала, и так же прохладны. В нём не было жадности, только бесконечная, накопленная за века осторожность и сомнение: «А можно? А не исчезнешь ли?»
Она ответила. Нежно, но уверенно. Её руки поднялись, коснулись его щёк, его волос. Он вздрогнул, будто от электрического удара, а затем его объятия сомкнулись вокруг неё, прижимая к себе. Поцелуй углубился, стал отчаянным, полным всей той боли, тоски и запретной надежды, которые копились в нём веками. Это был поцелуй утопающего, нашедшего воздух. Поцелуй призрака, ощутившего плоть.
В этот миг, в эту самую секунду, когда они слились в поцелуе под весенним солнцем в полуразрушенной оранжерее, что-то дрогнуло.
Не в них. В доме.
Далекий, протяжный, ржавый СКРИП раздался откуда-то со стороны главных ворот. Звук был таким громким и неожиданным, что они разом отпрянули друг от друга, как преступники, застигнутые на месте преступления.
Скрип повторился, затем стих. В оранжерее воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая только их учащённым дыханием.
— Ворота, — прошептал Адриан, его глаза были широко раскрыты, в них плескались шок и дикая, невозможная надежда. — Они… никогда сами не скрипят.
Они стояли, не двигаясь, прислушиваясь. Но больше ничего не происходило. Ни щелчка замка, ни падения цепи. Только эхо того скрипа, затихавшее в каменных лабиринтах Вальдграфа.
Надежда, вспыхнувшая в его глазах, начала угасать, сменяясь горьким, знакомым разочарованием. Он отступил на шаг, его руки опустились.
— Ничего, — пробормотал он, больше себе, чем ей. — Ничего не изменилось. Просто… старая железяка. Совпадение.
Но они оба знали, что это не совпадение. Проклятие дрогнуло. Оно отозвалось на их поцелуй. И… ничего не отпустило. Цепи не разорвались. Это было как удар хлыста — намёк на свободу, который лишь больнее оттенил несвободу.
После того поцелуя и скрипа ворот между ними возникла новая, более острая близость, смешанная с горечью. Они не говорили о случившемся, но оно висело в воздухе каждую секунду. И это молчаливое знание привело их к следующему шагу — не интимному, а исследовательскому. Если проклятие откликнулось, значит, с ним можно было взаимодействовать. Нужно было искать его корни.
— Элоиза, — сказала Элис за ужином, нарушая тишину. — Вы знаете, где она жила? Где… это случилось?
Адриан отложил вилку. Его лицо стало каменным, но не враждебным.
— На краю моих владений. Там, где лес становится особенно старым и тёмным. Тропинка заросла. Я не был там… с того дня.
— Я хочу пойти, — сказала Элис твёрдо. — Посмотреть.
Он долго смотрел на неё, потом кивнул.
— Хорошо. Но я не смогу зайти в лес. Граница проходит по опушке.
На следующий день они отправились к самой дальней границе поместья. День был пасмурным, и лес впереди казался стеной из тёмно-зелёного бархата. Они шли молча, рядом, но не касаясь друг друга. Напряжение от
