Прощай, Мари! Злодейка для принца - Ксения Рябинина
— Льдинка…
Голос его звучит чуть хрипло.
Она сидит, слегка растрёпанная, с пылающими щеками и сбившимися короткими волосами. Ему всё ещё непривычна их длина. В её глазах — лёгкая растерянность и что-то ещё: искра, разгорающаяся под его взглядом. Для него она как ромашка среди экзотических цветов: простая, чистая, но от этого ещё более прекрасная.
Зен протягивает ей пергамент и карандаш, наблюдая, как её тонкие пальцы касаются гладкого пергамента.
— Точно? — спрашивает она, слегка смущаясь.
— Да. Рисуй меня. Такого, каким видишь сейчас.
Она закатывает глаза и осторожно касается его губ в легком поцелуе.
Кивает, сосредотачиваясь.
Её взгляд скользит по его лицу, запоминая каждую черту: лёгкую щетину, тень от ресниц, едва заметную морщинку у виска. Карандаш начинает двигаться по пергаменту — робко, затем увереннее.
Зен наблюдает за тем, как она погружается в процесс, как губы её слегка приоткрываются от сосредоточенности. Ему хочется запомнить этот момент: её пальцы, скользящие по бумаге, свет, падающий на её профиль, тишину, нарушаемую лишь скрипом карандаша и шумом маленькой метели за окном.
Он хочет больше таких моментов.
С каких пор?
— Ты смотришь, — замечает она, не отрываясь от рисунка.
— Не могу не смотреть... — признаётся он. — На тебя.
Её щёки краснеют ещё сильнее, но она не отрывается от работы. Линии на пергаменте чётче проступают, обретая форму. Зен ощущает, как внутри него разливается что-то тёплое, едва уловимое.
Когда она наконец откладывает карандаш и передает ему рисунок, он словно замирает. На пергаменте изображен он, но не такой, к которому он привык. Не холодный, надменный и отстраненный, а живой, настоящий. Глаза полны нежности, а улыбка, которую он сам никогда не замечал, кажется ему совершенно новой.
— Ого, — шепчет он, проводя пальцем по линии своего лица, нарисованной её рукой.
— Это ты, — тихо отвечает Мари. — Сейчас.
Зен поднимает на неё взгляд, и в его глазах — благодарность, восхищение и что-то ещё, невысказанное, но ощутимое, как дыхание. Он наклоняется к ней, касается губами её лба, затем — виска, щеки.
— Льдинка, спасибо.
Они снова в водовороте поцелуев.
И на этот раз он чувствует ее смелость.
Еще робкую, но более открытую.
Раскрывающаяся страсть.
Он усаживает Мари к себе на колени и наконец сбрасывает мешающий плащ — тот соскальзывает на пол, оставляя их только в тепле собственных тел и приглушённом свете кабинета.
Завязки на платье ещё с прошлого раза еле держатся — Зен дёргает их, и узел распадается окончательно. Ткань расходится, обнажая плечи, линию груди, трепетный изгиб шеи. Он не торопится, разбирает на детальки каждое изменение в её дыхании, каждый лёгкий вздох, вырывающийся из приоткрытых губ.
Зен упивается её частыми, глубокими вдохами. Его пальцы скользят по коже, едва касаясь, будто проверяют, не растает ли она от прикосновения.
— Мари… — шепчет он, и в этом имени — вся нежность, на которую он способен.
Его ладонь медленно поднимается выше, касается нежной кожи бедра, приподнимает край панталон. Тепло её тела обжигает, заставляет сердце биться чаще, а дыхание — сбиваться. Зен целует её шею, медленно, почти благоговейно, оставляя на коже следы из тепла и нежности.
Мари дрожит — но он понимает, что не от холода, а от новизны ощущений. Зен замечает и любуется: её глаза полузакрыты, губы влажны, как она их облизывает в предвкушении.
— Ты не представляешь, как красива сейчас, — говорит, и голос его звучит глухо, сдавленно, будто слова с трудом пробиваются наружу.
Он провел по ее животу.
Почувствовал ее.
Как она сама обвила его ногами, как приспустилась и потерлась лоном об его уже каменное возбуждение.
Сжав её короткие волосы, он двинулся бедрами навстречу.
Пусть почувствует.
Хоть в одежде, хоть в чём, но пусть Мари почувствует это.
Их общее взаимное желание.
Мари жует поджаренный до корочки картофель и потрясающую рыбу с овощами, но не чувствует вкуса.
Она, кажется, вообще ничего не чувствует.
Всё притупилось.
После того, что случилось вчера с Закари на диване, Мари не могла перестать об этом думать. В её памяти всплывали откровенные, обжигающие сцены: как она без стеснения подавалась навстречу, как её губы искали губы Закари, а тело отзывалось на каждое прикосновение дрожью предвкушения.
Она помнила — до мельчайших оттенков — как звучали её стоны. Сначала тихие, едва уловимые, потом всё более откровенные, вырывающиеся из груди помимо воли, когда его ладони скользили по её спине, когда пальцы впивались в голую кожу, когда он сжимал её волосы, отводя голову назад, чтобы целовать ещё глубже, ещё яростнее.
Маааамочки!
Воспоминания опаляли изнутри, будто раскалённый металл. Мари закрывала глаза — и вновь ощущала тепло его тела, тяжесть его рук, прерывистое дыхание у своей шеи. Вспоминала, как теряла счёт времени, как переставала понимать, где заканчивается её воля и начинается его желание — потому что всё сливалось в единый поток, в неистовый порыв.
И самое пугающее — ей не хотелось забывать.
Не хотелось притворяться, будто ничего не было. Напротив — она жаждала повторить, горела желанием снова почувствовать. Всё это опять.
Особенно после того, как её удовольствие прервало жжение кулона.
Еле-еле оторвавшись от Закари, объяснила, что ей пора.
— Мари, ты согласна? — сбивают ее с воспоминаний.
Лилит аккуратно накалывает на вилку морковку, Мор делает глоток любимого свежевыжатого апельсинового сока, и они все, включая Элли, уже доевшую еду, смотрят на нее.
Мари неосознанно кивает.
Она не слышала, на что «согласна».
— Вот и прекрасно! — радостно восклицает Мор, и, кажется, Мари впервые видит ее такой радостной. Огонек сомнений рождается. На что она согласилась? И тут же, когда Мор продолжает, она получает ответ на свой вопрос. — Ты уже достаточно познакомилась с Итье и в целом с нашим миром, с его традициями, тебе будет легче на несколько дней после Новогодия заменить меня на аудиенциях, тем более уже сегодня к ночи смены года, согласно письму от самого императора, его сын посетит тебя… нас, — Мор запнулась, — чтобы исполнить пророчество.
Повисла тишина.
В чем суть пророчества Мари не говорили дословно.
Она хоть и уточняла несколько раз, прямого ответа так и не получила.
Слабая довольная улыбка мелькнула на лице хозяйки замка, когда она положила в рот еще кусочек запеченой рыбы.
Пророчество.
Мари надеялась, что слова о жизни принца были метафорой, а не буквальной правдой.
— Мор, ты превзошла саму себя, — выдохнула Лилит. — Это потрясающие сочетание рыбы и овощей, — она довольно облизнула
