Добрые духи - Б. К. Борисон

Гарриет — с волосами, собранными в высокий хвост, локоны едва касаются лопаток, руки свободно качаются по бокам. Мне кажется, я едва могу на неё смотреть.

Я не спал с той ночи, как мне приснилась она. Я не позволяю себе спать. Я боюсь того, что может выкинуть моё подсознание, если ему дать шанс, да и телу моему отдых не нужен. Мне стыдно, что я дрочил, думая о ней. Меня злит, что я поддался этому ритму желания. Я не из тех мужчин, кого легко сбить с пути прихотями, но с Гарриет я полностью потерял контроль над ситуацией.

— Спасибо, что привёл меня сюда, — говорит она.

На ней розовая курточка и варежки, которые я ей дал.

— Я давно не каталась.

— Тогда я рад, что мы пришли, — отвечаю я. — Я правда имел в виду то, что сказал. Прости меня. Ты этого не заслужила.

Она тихо издаёт звук согласия, но больше ничего не говорит, продолжая кататься рядом со мной. Мы движемся молча ещё один круг, слышен только скрежет коньков по льду. Наши руки случайно задевают друг друга, сталкиваются и снова расходятся.

Я так хочу взять её за руку, что у меня ломит кости. Позволит ли она?

Моя магия стрелой взмывает вдоль позвоночника и замирает между лопатками.

«Подожди», — говорит она. — «Ещё не время».

Её злость растаяла, превратившись во что-то более мягкое, податливое. И хотя именно этого я хотел, мне от этого не легче. Мне кажется, Гарриет подавляет свои чувства, чтобы другим было проще с ними справляться.

Если она злится — я хочу, чтобы она злилась. Если ей грустно — пусть будет грустно.

— Когда я стал призраком… — я запинаюсь, коньки подкашиваются подо мной.

Гарриет мягко поддерживает меня рукой за локоть, и я пробую снова.

— Когда я умер, всё произошло слишком быстро. Я был на лодке, а потом…

Тёмное, грозовое небо. Палуба, качающаяся под ногами. Солёная вода в носу и что-то золотое, совсем рядом, но недосягаемое. За все эти годы это свелось к ощущениям. Подкрадывающаяся пустота и чья-то рука, хватающая меня, тянущая прочь.

— В один момент я был на своей лодке, а в следующий — уже нет, — заканчиваю я. — Я был мёртв, и у меня не было времени это осознать. Нужно было выполнять работу, были ожидания, и всё это ощущалось как… как кошмар. Конечно, было что-то вроде инструктажа…

Из Гарриет вырывается поражённый смешок.

— Конечно.

— …но я чувствовал себя в ловушке. Я даже не выбирал это место. Вообще ничего не выбирал. Я просто оказался здесь, один, и это было… — резко. «Ужасно. Пугающе. Одиноко». — В первые несколько десятилетий я всё ждал следующего шага. Я старался хорошо делать свою работу и надеялся… ну, думаю, я надеялся, что если выполню все требования, то перейду к чему-то другому.

Гарриет обдумывает это.

— Ты думал, у тебя будет загробная жизнь. Покой вместо работы.

— Ага.

Мы делаем ещё один круг, Гарриет тихо едет рядом.

— Но больше ничего не было. Ничего не менялось. Мне пришлось отказаться от ожиданий. Это проще, чем альтернатива.

— Альтернатива?

— Что для меня, возможно, больше ничего нет.

Гарриет хмурится.

— Ты, правда, в это веришь?

— Я больше не хочу надеяться. Если не надеяться, можно отпустить невозможность перемен. Так всё становится терпимее. Мне не ненавистно быть призраком. Не тогда, когда я забываю о том, что было раньше, и игнорирую то, что может быть потом, — криво улыбаюсь я. — Отрицание мне к лицу.

Она отвечает такой же улыбкой.

— Мне это знакомо, — тихо говорит она.

— Твоя мать?

— Да. Но для меня всё иначе. С ней я почему-то не могу перестать надеяться.

— Почему она такая…

— Холодная? — подсказывает Гарриет.

— Ужасная, — поправляю я.

Гарриет опускает голову, прячется. Мне хочется коснуться её подбородка и повернуть её лицо к моему. Я говорил всерьёз на её кухне, когда сказал, что ей нечего стыдиться.

— Мой дед был трудным человеком, — медленно говорит Гарриет. — Моя мама была старшей, и, думаю, на неё пришлась основная тяжесть его ожиданий. Свою мягкость он берег для тёти Матильды, и, думаю, мама это ей припоминала.

Она запрокидывает голову, глядя на навес над нами, на золотые огоньки, раскачивающиеся в холодном воздухе.

— Он умер молодым, и это вбило клин между ними. Они поссорились из-за его завещания и не разговаривали годами. Потом, когда мама забеременела, мной и Самантой, они попытались помириться. Но ссора была настолько старой и сильной. Почти как рубцовая ткань, понимаешь? Им всё время казалось, что они продолжают спор, о котором мы ничего не знали. И никто из них не хотел об этом говорить.

— Но я тянулась к тёте, — Гарриет улыбается. Мягко. Растерянно. Грустно. — Она давала мне ту ласку, которой мне отчаянно не хватало, и, думаю, это ранило маму. То, что я выбрала тётю Матильду. Я давила на рану, о которой даже не знала, снова и снова. Так что, это не совсем её вина.

— Она наказывала ребёнка за желание быть любимым. Кто ещё вообще может быть виноват? — спрашиваю я.

Гарриет бросает на меня раздражённый взгляд.

— Это правда, — защищаюсь я. — Между нами двумя, думаю, я эксперт по плохому поведению.

— Всё не так просто, — объясняет Гарриет. — Она просто хочет, чтобы я раскрыла весь свой потенциал.

Я едва удерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Гарриет очень хорошо умеет находить оправдания чужим недостаткам.

Даже моим.

— Я должен тебе извинение, — говорю я, возвращаясь к причине, по которой мы здесь. — Похоже, не только ты умеешь давить на раны.

Губы Гарриет начинают дрожать.

— Я загнала тебя в угол, — тихо говорит она. — Ты был прав. Я не подумала.

Я качаю головой, раздражённый.

— А я перегнул. Мне не следовало срываться так, как я сорвался. Это было недостойно, Гарриет. Больше так не будет.

Гарриет медленно выдыхает. Мы молча делаем один круг, потом ещё. Я даю ей пространство обдумать моё извинение, не требуя ничего сверх того.

— Обещаешь? — наконец спрашивает она.

— Обещаю.

— Хорошо, — она кивает один раз. — Тогда ты прощён.

Я чувствую, как поднимаются мои брови.

— Вот так просто?

Улыбка украшает уголок её рта.

— Я не привыкла держать обиды, особенно на существ, которые существовали ещё до того, как я ходила по планете.

Я смеюсь.

— Ладно, справедливо.

Она бросает на меня хитрый взгляд, её кудрявый хвостик качается.

— А ты бы предпочёл, чтобы я заставила