Брошенная драконом. Хозяюшка звериного приюта - Дита Терми
– Теперь это всё, – сказал он тихо, его голос был хриплым, но мягким. – Это место… оно твоё так же, как моё. Если, конечно, ты всё ещё захочешь здесь остаться.
Наш Дом в ответ на его слова тихо, уютно вздохнул всем своим древесным нутром. Стены на мгновение засветились нежным, одобряющим янтарным светом, словно обнимая нас обоих.
Фликер, окончательно погасив своё боевое пламя и снова превратившись в лохматый комок перьев, спикировал мне на плечо. Он нежно прижался к моей щеке, делясь своим уютным теплом.
Пэрси, как ни в чем не бывало, принялся восторженно протираться об мою ногу, задирая хвост трубой и громко, на всю поляну, мурлыкая:
– Ну, слава кошачьим богам, наконец-то. Убрали этот архитектурный и моральный беспорядок с нашего порога. Теперь можно и зажить по-человечески. То есть по-кошачьи. И очень надеюсь, что завтрак сегодня подадут без участия летающих ящериц и судебных приставов.
Королевский надзор, закончив с магическими печатями и формальностями, отвесил короткий, уважительный поклон Торрину – теперь уже официально признанному лорду Стоунхиллу. А затем маги вместе со своими пленниками растворились в густом утреннем тумане так же внезапно и бесшумно, как и появились.
Поляна опустела, оставив нас наедине с тишиной.
А над Гиблыми землями тем временем занималось утро. Чистое, прозрачное и удивительно ясное. Первые золотые лучи солнца робко пробивались сквозь рассеивающийся туман, расцвечивая капли росы на траве, словно россыпь мелких бриллиантов. Воздух пах влажной землей, свежей хвоей и… свободой. Настоящей, горьковатой, выстраданной свободой.
Я посмотрела на Торрина, стоявшего рядом, на наш живой Дом, на наглого кота у своих ног и феникса, засыпающего на плече. И впервые я улыбнулась. Не той колкой, защитной улыбкой, которой я прикрывалась от мира, а по-настоящему.
Я была дома.
Эпилог
Прошло несколько дней. Несколько удивительно тихих, солнечных, по-настоящему новых дней. Гиблые земли больше не оправдывали своего названия – они отзывались на каждый мой вздох, на каждый звонкий смех у порога. От былого хтонического ужаса остались лишь смутные воспоминания да бесформенные тёмные пятна на картах столичных географов, которые теперь, по слухам, лихорадочно перерисовывали атласы.
Наш Дом перестал быть просто хижиной и перестал быть крепостью. В этом больше не было нужды – нам не от кого было защищаться. Он стал… Домом в самом сокровенном смысле этого слова. Тёплым, светлым, пахнущим свежей смолой и высушенными травами. Новые полы больше не скрипели предупреждающе, а в окнах больше не завывал голодный ветер.
По утрам в комнате царила привычная мирная, деловая суета. Пэрси, преисполненный осознания собственной важности, восседал на отполированном столе. Перед ним лежала роскошная, подаренная инспекторами «Книга учёта посетителей» в кожаном переплёте, и кот важно дирижировал очередью. Теперь сюда приходили не только излечиться, но и… просто так.
Поглазеть на чудо. Поблагодарить. Принести дары. Пообщаться.
А ещё в камине творилось самое невероятное. Тот мощный всплеск силы во время проверки пробудил не только древние камни, но и саму жизнь в Очаге. Фликер, к своему глубочайшему и шумному изумлению, обнаружил, что стал отцом. Из глубины золотистой золы с весёлым треском выпорхнули три крошечных, пушистых комочка с искрящимися хвостиками. Маленькие фениксята.
Они носились по всему дому, как живые угольки, путались у всех под ногами и то и дело случайно подпаливали Пэрси кончик хвоста своими неумелыми попытками взлететь. Кот ворчал, чихал от пепла, но с удивительным терпением вылизывал малышей, поправляя лапой их взъерошенные пёрышки. «Уроки возрождения», как пафосно окрестил это Фликер, теперь включали в себя не только магию, но и основы выживания рядом с хвостатым циником.
Но самое большое, тихое чудо творила я. Сила лилась из моих ладоней полноводной рекой, стоило мне лишь коснуться земли, корней старых деревьев или спин приходящих из чащи существ. Я не просто лечила раны – я возвращала. Болота на глазах съеживались, неохотно уступая место изумрудным лугам. Чахлые, искорёженные сосны распрямлялись, с тихим шелестом выпуская молодую, нежную хвою. Даже вода в ручье за Домом стала такой прозрачной, что в ней можно было пересчитать все самоцветные камушки на дне.
И твари... они менялись вместе с лесом. Они не становились обычными зверями, нет, они обретали свою истинную, изначальную суть. Шестиглазая ящерица потеряла лишние глаза, зато её чешуя заиграла невероятным изумрудным узором, напоминающим драгоценный малахит. Наша «металлическая птица» больше не скрипела ржавыми деталями – она запела, и голос её был чист, как звон серебряного колокольчика. Они теряли своё уродство, открывая миру странную, дикую и величественную красоту.
Однако главное исцеление случилось ночью, в тишине нашей комнаты. Торрин стоял передо мной, освещённый лишь мягким светом звёзд за окном. В его глазах больше не было боли – только бесконечное, бездонное доверие. Я положила ладони ему на грудь, туда, где когда-то под кожей пульсировало и жгло чёрное проклятие. И я пустила свет внутрь.
Я не просто глушила боль, я искала самый корень тьмы, выжигая его дотла своей нежностью, любовью и своей силой целительницы. Торрин вздрогнул, его пальцы судорожно сжали мои плечи, но он не отстранился. А когда свет угас, под моими пальцами оказалась идеально ровная, чистая кожа. Ни одной багровой трещины. Ни одного следа прошлого. Только живое тепло и ровный стук сердца. Когда он открыл глаза, я увидела в них такую лёгкость, будто с его души наконец свалилась вековая гранитная гора.
Теперь он официально был графом Стоунхиллом. Королевские указы вернули ему всё: титул, родовое поместье, честное имя. Столичные архитекторы уже почтительно донимали его расспросами о планах по восстановлению края.
А мне... мне шли письма. Десятки писем на дорогом пергаменте с золочёными гербами. Извинения, оправдания, приглашения на все мыслимые рауты и балы королевства.
«В честь восстановления высшей справедливости», как писали те самые люди, что ещё недавно кидали в меня огрызками и кричали гадости в спину. Теперь их двери были снова распахнуты, а моё имя было очищено от грязи настолько, что сияло не хуже фамильных бриллиантов.
Я смотрела на эти свитки и понимала: мир вокруг изменился. Но самым важным было то, что я больше не нуждалась в их одобрении. Потому что правда, любовь и мой настоящий Дом уже были со мной.
Я читала письма, сидя на прогретом за
