Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы - Виолетта Вейл
И только потом вышла из кабинета.
Он стоял внизу, у лестницы, в полутемном холле.
Высокий. Усталый. В темном дорожном плаще, припорошенном снегом. Лицо резче, чем я помнила. Будто дорога и последние дни срезали с него что-то лишнее, оставив только кость, силу и напряжение. За его спиной маячил один из сопровождающих, но Рейнар, видно, велел всем отойти — в холле мы были почти одни.
Почти.
Потому что лечебница слушала.
Из-за полуоткрытой двери кухни тянуло теплом и едой.
Где-то наверху скрипнула половица.
Кто-то кашлянул в дальнем крыле.
Мой дом не собирался превращаться в декорацию для чужого приезда.
И это помогло.
Я спустилась не торопясь.
Остановилась на последней ступени.
— Доброй ночи, милорд.
Он поднял голову.
На миг мне показалось, что в его лице что-то дрогнуло — от моего тона, от обращения, от самой этой ледяной вежливости, которая раньше между нами почти не звучала.
— Элина.
Только имя.
Как в его письме.
Как будто этого достаточно.
— Вы добрались быстро, — сказала я.
— Дорога позволила.
— Рада, что снег не оказался сильнее обязательных дел в столице.
Удар был не громким.
Но точным.
Он это понял.
Потому что взгляд стал тяжелее.
— Я приехал, как только смог.
— Конечно.
Молчание между нами натянулось.
Когда-то я бы заполнила его сама.
Сказала бы что-нибудь мягкое, удобное, сгладила бы край.
Теперь не хотелось.
Пусть стоит.
Пусть давит.
Пусть он тоже почувствует цену тех пауз, в которых так долго жил наш брак.
— Нам нужно поговорить, — сказал он.
Я посмотрела на его плащ, на снег на плечах, на усталость под глазами.
Потом перевела взгляд на коридор, где за тонкой стеной лежал Дарек, в левом крыле дремал Сойр, а в кладовой ждали пересчета сегодняшние ярмарочные покупки.
— Здесь все время кому-то нужно больше, чем разговоры, — ответила я. — Но если вы проделали дорогу именно за этим, кабинет свободен.
Я повернулась первой.
И пошла.
Не оборачиваясь.
Не проверяя, идет ли он следом.
Он пошел.
Я слышала это по шагам.
В кабинете было теплее, чем в холле. Лампа все так же чадила. На столе лежали книги, списки, тетрадь бывшей смотрительницы, мои пометки, сводки Освина. На стуле у стены висел плащ. Мой. С мокрым краем от сегодняшней ярмарки.
Рейнар вошел и остановился у двери.
Оглядел стол.
Бумаги.
Ключи.
Хозяйственные списки.
Следы моей руки в каждой мелочи.
Не знаю, что именно он увидел в первую очередь, но что-то в его лице опять изменилось. Едва заметно. Будто реальность, которую он знал по письмам, теперь встала перед ним слишком осязаемо.
— Садитесь, — сказала я.
Он не сел.
— Нет.
— Как хотите.
Я села сама.
И только тогда поняла, насколько это важно — сидеть в своем кабинете, за своим столом, пока он стоит напротив.
Мелочь.
Но нет.
Не мелочь.
Он посмотрел на меня прямо.
— Ты изменилась.
Я подняла бровь.
— Какая наблюдательность.
— Элина…
— Нет. Не надо начинать с этого.
Он замолчал.
Взгляд скользнул по моему лицу, будто искал там что-то знакомое и не находил сразу.
— Тогда с чего мне начать?
Вот уж чего я точно не ожидала услышать от Рейнара, так это этого вопроса.
Раньше он не спрашивал, с чего начинать.
Раньше он приходил уже с готовым решением, тоном, порядком.
А сейчас — спросил.
Слишком поздно, конечно.
Но спросил.
— С правды, — сказала я.
Он медленно кивнул.
— Хорошо. Правда в том, что я не знал, насколько все плохо.
— Это про лечебницу?
— И про нее тоже.
— А про что еще?
Он не ответил сразу.
И этой секунды мне хватило, чтобы понять: он знает.
Не все.
Но главное — знает.
— Про тебя, — сказал он тихо.
Я смотрела на него молча.
Потому что внутри вдруг стало слишком тихо.
Не больно.
Не яростно.
Именно тихо.
Так, будто я дошла до места, где когда-то очень ждала этих слов, а теперь стою там и не могу вернуться в прежнюю себя, чтобы обрадоваться.
— Ты поздно это понял, — сказала я.
— Да.
Он не оправдывался.
Не уходил в долг, в обстоятельства, в привычное мужское “ты не понимаешь”.
Просто сказал: да.
И от этого стало только тяжелее.
— Насколько поздно? — спросила я. — Когда меня уже отправили сюда? Когда я прислала письмо? Когда ты увидел поддельные подписи? Или когда понял, что мог потерять не просто часть округа, а женщину, которую слишком долго удобно не замечал?
На слове “удобно” его лицо дрогнуло.
— Не надо.
— Почему? Неприятно?
— Потому что ты права.
Я коротко рассмеялась.
Без радости.
— Знаешь, что самое страшное? Я не хотела быть правой. Ни тогда. Ни сейчас.
Он сделал шаг ко столу.
Только один.
Но я почувствовала, как воздух между нами сразу стал плотнее.
—
