Алинкин цветочек - Юлия Серьга

— Тише, тише, — приговаривала Мавра. — Не спеши, подавишься. Ещё возьмёшь, ещё есть у меня.

Она пихала мне третий, четвёртый пирожок. Я жевала, кивала, мычала благодарно.

— Спасибо тебе, — выдохнула я шёпотом. Слово вышло хриплым, но Мавра услышала, заплакала.

— Заговорила! — всплеснула она руками. — Заговорила, родная!

— Тихо, — прошептала я — Не громко мо-гу го-во-рить.

— И то ладно, — Мавра вытерла слёзы передником. — И то хорошо. А ну, скажи ещё что.

— До-мна ле-чит меня, — выговорила я. — Тра-вы.

— Домна? — Мавра перекрестилась. — Дай Бог ей здоровья. Она у нас знахарка, барин её учиться посылал. Вылечит, обязательно вылечит тебя. Но… Мавра оглянулась. Худо вам придётся скоро, губернатор сказал, что всех ведьм гнать надо из деревень. А кто там вообще разбираться станет, кто ведьмы, а кто нет.

Я не поняла почему будуть гнать из деревни Домну, она же не ведьма… Но спросить что-то ещё, не позволила Мавра, прикрыв мне рот.

— Что-то в тебе изменилось, и я не пойму что. Красивая ты какая-то на лицо становишься что ли. Ресницы у тебя появились, — вдруг воскликнула Мавра. — Длинные, да, чёрные. Радужка с коричневыми пятнышками стала, а раньше белесая была.

— Ну-ка! — Мавра сорвала платок с головы. И смотри, у тебя волосы темнеть начали. Мавра оглядываясь, завязала платок обратно.

— Старайся не показывать свои изменения никому!

Я смотрела на Мавру и не понимала, почему она так тревожится. Почему прятаться надо. И кому есть дело до глупой Акульки в этой деревне?!

Я снова открыла было рот, спросить, но Мавра не дала. Отвлеклась на продажу пирожков.

Я наелась до отвала, потом она сунула мне ещё пирожков — для Домны. Я завязала их в узелок, спрятала под тулуп.

— Приходи почаще, моя тростиночка, — сказала Мавра, обнимая на прощание. — Кормить буду тебя хотя бы здесь. Если что случится с Домной беги обратно домой к нам, поняла, не бегай по деревне. Старухе я объясню всё. Но не показывай себя никому.

Я кивала, прижималась к ней, вдыхала запах пирогов и её рук — тёплых, пахнущих тестом. Мавра пахла домом. Тем самым, где прошли мои первые дни в этом мире.

---

Обратно я шла медленно, думая о своём. Повторяющаяся ситуация в моей жизни: там, в прошлом мире, я знала, что выйду замуж за Петю и мы будем голодать. Меня спрашивали — я не хотела, но согласилась. А здесь я тоже знала, но меня даже не спросили, хочу я или нет. Отдали голодранцу — и живи как знаешь. Хотя в церкви же кивнула “да!” Сама согласилась.

Я отперла дверь, зашла в тёмные сени. Домна вышла навстречу, забрала узелок.

— Пирожки! — радовалась она. — С картошкой? С мясом?

— С мясом, — шептала я. — И с ка-пус-той.

— Спасибо Мавре, блага ей в дом, — Домна крестилась на угол. — Садись, чай пить будем. Я уже вскипятила.

Мы садились за стол, пили травяной чай с пирожками. Домна рассказывала про свои дела, про травы, про соседей, которые приходили за снадобьями. Я слушала, изредка вставляла слова. Говорить было трудно, но я старалась.

---

Вечер опустился на деревню рано. За окном темнело, ветер стих, и в доме стало особенно тихо. Домна зажгла лучину, поставила её в глиняную плошку, и мягкий свет разлился по горнице, высветил бревенчатые стены, пучки сухих трав, мой сундук в углу.

Я сидела на лавке, перебирала в уме слова, которые учила сегодня выговаривать: «печь», «вода», «хлеб». Заново приходилось учить как выговаривать согласные, как маленький ребенок. Звук “Р” мне пока не давался, но это не самая моя большая проблема!

— Не спится? — спросила она, выходя из-за печки.

Я покачала головой. Спать не хотелось.

— Тогда давай делом займёмся, — сказала она, полезла в сундук, достала большой моток серой пряжи. — Пряжа у меня есть. Игнат ещё давно выменял на базаре ложки на овечью шерсть, да всё руки не доходили. А теперь время есть.

Она села напротив, разложила на коленях моток.

— Вязать умеешь?

Я помотала головой. В прошлой жизни я пробовала крючком вязать, но спицы в руках не держала — только смотрела, как бабушки на скамейках ловко перебирают петли.

— Ничего, — усмехнулась Домна. — Я тебя научу. И пальцы твои разомнём, они не гнутся совсем.

Она протянула мне моток, велела держать. Сама начала сматывать пряжу в клубок, мерно, спокойно. Я смотрела, как её толстые, чуть кривоватые пальцы ловко пропускают нить, как клубок растёт на глазах.

— Пряжу эту сама делала, — говорила Домна. — Овечью шерсть чесала, пряла. Тёплые будут носочки.

Она закончила, откусила нить зубами, показала мне спицы — деревянные, гладкие, длинные.

— Смотри, как петли набирать.

Я смотрела, старалась запомнить. Домна двигалась медленно, показывала каждый шаг. Потом сунула спицы в мои руки.

— Давай.

Я взяла вязание и попробовала повторить. Пальцы не слушались, нить скользила, петли сползали или вовсе завязывались в узел. Домна терпеливо распутывала и поправляла, снова показывала.

— Не спеши. Вязание не любит торопыг.

Я попыталась ещё раз. Нить натянулась, спицы выскочили, пряжа упала на пол. Я замычала от досады, чуть не заплакала.

— Ну-ну, — Домна подняла пряжу, вложила обратно. — С первого раза у всех так. Давай пальцы разомнем сначала.

Она взяла мои руки в свои, начала по очереди сгибать и разгибать каждый палец, массировать ладони.

— Видишь, какие скрюченные? Вязание поможет их разработать. Спицы — они как лекарь: заставят пальцы двигаться, они и силу наберут.

— С детства так? — спросила она.

Я не поняла.

— Пальцы слабые всегда были?

Я кивнула. Вспомнила свои руки в прошлой жизни — тонкие, с длинными ловкими пальцами. Петя говорил: «руки музыканта». Но музыканта из меня не вышло.

— Вот и будем лечить, — сказала Домна. — Отварами, вязанием, да разминкой. А там, глядишь, и говорить начнёшь как следует.

Она снова вложила мне в руки спицы. Я вздохнула, сосредоточилась. Медленно, очень медленно, набросила нить на спицу, подцепила, потянула. Петля получилась.