Попала в книгу Главной злодейкой - Елена Звездная
М-да, а я всего лишь предлагала подписать указ об отстранении тетушки от власти…
— Моя госпожа, — Йоли дрожащими руками прижала к себе поднос, — там… похоже, хватают всех. Даже фрейлин вдовствующей императрицы.
Не ответила. Мы сидели в полумраке, освещенные лишь парой огарков, и молча пили крепчайшее вино из крохотных фарфоровых кубков. Спирт обжигал горло, но страх, поселившийся прямо в сердце, не желал уходить. Каждый вскрик в коридоре, каждый топот ног за дверью заставлял нас вздрагивать.
Я понимала — этой ночью рушится старый мир.
В оригинале тетушка так и осталась при дворце и власти, но что будет сейчас?
Очередной вопль за стеной, звук падения тела…
И отчетливое понимание — он убивает. Не отправляет в казематы, не отправляет в ссылки, а именно убивает…
Мне стало еще более страшно.
За тех, кто сегодня потерял жизнь практически из-за меня, за тетушку… все же она лишь слабая женщина, и за себя — я не была уверена, что у Императора по отношению ко мне появится хоть какой-то намек на благодарность. Этот человек вообще не умел быть благодарным, так что… мне было очень страшно.
* * *
К рассвету крики смолкли. Замок погрузился в тяжелую, противоестественную тишину, которая пугала больше, чем шум захвата. Вино закончилось, оставив лишь горький осадок и тупую боль в висках.
Когда первые холодные лучи солнца коснулись подоконника, дверь в мои покои без стука распахнулась. На пороге стоял гвардеец в черном панцире, забрызганном каплями чего-то алого.
— Леди Лириэль, — произнес он, и его голос был сухим от усталости. — Его Величество ожидает вас в Большом зале. Немедленно.
Следом вошло несколько служанок — мне принесли наряд.
Я посмотрела на свои дрожащие пальцы, потом на Йоли. Пора было идти навстречу завтрашнему дню, которого я так боялась.
* * *
Три ночи без сна превратили облик Императора в подобие посмертной маски — он был смертельно бледен, а в глазах застыл такой непроницаемый лед, что казалось, само присутствие владыки вымораживает воздух в величественном зале. Усталость, граничащая с безумием, сквозила в каждом его движении, но воля оставалась непоколебимой.
Я вошла в Главный зал, и тяжелый сапфировый бархат моего нового платья, расшитый серебряными нитями и жемчугом, глухо шуршал по мрамору, вторя зловещей тишине помещения. Этот наряд, достойный истинной правительницы, сейчас казался мне саваном.
А после…
Увиденный ужас заставил меня замереть…
Некогда всесильная вдовствующая императрица теперь стояла на полу в самом центре зала, лишенная величия и регалий.
Перед ней застыл безмолвный слуга, удерживающий поднос с одним-единственным бокалом, в котором тускло поблескивала темная жидкость — тот самый яд, когда-то поднесли и главной злодейке.
Император возвышался над происходящим, не выказывая ни тени жалости или сомнения — он просто выжидал, когда рука судьбы, наконец, замкнет этот круг предательств.
Я чувствовала на себе встревоженные взгляды верных Императору придворных, затаивших дыхание. Мое появление в этот самый момент, символизировало окончательный крах планов тетушки — инструмент ее власти не просто вышел из-под контроля, а стал свидетелем конца своей владелицы.
Император повернул голову в мою сторону. Его взгляд скользнул по богатой вышивке моего лифа, по тяжелым складкам плаща, и на мгновение в ледяных глазах промелькнуло узнавание того мгновения, когда он признал свою пробудившуюся силу.
— Ты вовремя, Лириэль, — произнес он голосом, лишенным каких-либо эмоций. — Наблюдай внимательно. Это — результат нашей сделки.
Не правда, я просила заточения или ссылки, а это… Это оказалось тем, чего я так боялась.
Я опустила голову, не в силах смотреть на то, как рушится жизнь женщины, которая считала себя кукловодом этой империи. Тяжесть сапфирового плаща на моих плечах казалась неподъемной, а шорох бархата по мрамору — слишком громким в этой мертвой тишине.
Видеть происходящее не хотелось. Даже настоящая Лириэль, главная злодейка этого романа, при всей своей якобы порочности никогда не испытывала к тетушке искренней ненависти. А уж я, заброшенная в это тело из другого мира, и подавно не находила в себе сил для торжества. Мне было по-человечески жаль эту женщину, стоявшую на коленях перед бокалом с ядом, хоть я и знала, что она — всего лишь книжный персонаж, чья линия подошла к логическому и жестокому финалу.
— Ты слишком милосердна, радость моя, — в голосе Императора, обращенном ко мне, проскользнула едва уловимая тень той страсти, что сжигала его в Черном лесу. — Но милосердие — это роскошь, которую мы не можем себе позволить.
Он сделал знак рукой, и слуга с подносом придвинулся ближе к тетушке. Та подняла голову, и в ее глазах, обычно полных холодного расчета, я увидела лишь пустоту. Она знала — игра проиграна, и в этом новом сюжете, который я так неосторожно переписала, для нее не осталось места.
Император продолжал смотреть на меня, и в его ледяном взгляде стыла не только усталость, но и немой вопрос — кем теперь для него стану я?
— Пей, — коротко бросил он тетушке, и этот приказ прозвучал как финальная точка в главе, которую мы прожили вместе.
Я закрыла глаза, молясь, чтобы все закончилось быстро.
И опустила голову еще ниже, чувствуя, как по спине пробежал холод. Память о прочитанных страницах романа услужливо подбросила техническое описание этого «милосердного» дара Императорской семьи — яд не просто останавливал сердце, он вызывал мучительные судороги, ломая кости изнутри медленной, методичной болью. Это была изощренная казнь, замаскированная под добровольный уход. В оригинальном сюжете именно осознание болезненности этой пытки заставило настоящую Лириэль выбрать более быстрый и страшный конец.
Понимая, что не смогу стоять так вот просто и слушать хруст ломающегося тела женщины, которая, пусть и была врагом, теперь выглядела лишь жалкой тенью былого величия, я прошептала, глядя в холодный мрамор пола:
— Пожалуйста, Ваше Величество… только не этот… яд.
В зале воцарилась такая тишина, что я слышала собственное неровное дыхание..
— Ты просишь за нее? — Его голос был тихим, но в нем отчетливо слышалось опасное напряжение человека, который три ночи не знал сна. — За ту, кто планировала превратить твою жизнь в пытку, а мою — в безвольное существование?
Тетушка вздрогнула. Она подняла на меня взгляд, и в этой пустоте ее глаз на секунду мелькнуло нечто, похожее на ярую ненависть. Но я знала, что мне ее не спасти…
— Я прошу не за нее, — я подняла голову, встречая его тяжелый,
