Травница - Елена Милая
Если честно, я так и не понимала, так как вообще запуталась в наших странных отношениях, но на всякий случай грустно кивнула и попросила:
— Пятнадцать минут, не больше.
Феникс почти невесомо коснулся губами до моей ладошки, осветил меня напоследок своим ярким взглядом и молча отступил, поднимая руки, будто сдаваясь.
— Ладно, мерзкий ты тип, мы уходим.
Ирвин невозмутимо кивнул в сторону подруги, и Мари почти рухнула на Родрига.
— Селена? — растерянно спросила девушка, но я ободряюще кивнула им, чувствуя, как тошнота подходит к горлу.
С минуту я смотрела, как мои друзья разворачиваются и неуверенно уходят, пытаясь справиться одновременно с паникой и страхом, а потом парень-дерево, что держал Мари, не церемонясь, потащил меня в сторону Святой Рощи.
— Ты же не забыла нашу святыню? — насмехался Ирвин, радуясь полному контролю над моей жизнью. Надо же, то был как статуя, то резко эмоции обрел!
— Как же можно.
— Это хорошо, что ты умрешь здесь, — спокойно оповестил староста, подходя ближе. — На этой земле давно не вырастало ничего нового…
И тут я почувствовала, как крепкая, жесткая рука-ветка ухватила меня за волосы и с размаху приложила лбом о ствол стоящего рядом дуба.
В ушах зазвенело, и отчаянно, как от едкого дыма, защипало в глазах. Боли я почти не почувствовала, лишь услышала все нарастающий звон, плавно переходящий в шелест.
Ну, здравствуй снова, странный лес, я не успела по тебе соскучиться.
— Сосредоточься, Мелисса, глубоко вдохни и медленно выдохни, закрой глаза…
Я честно сделала все, что сказал отец, но только закрыла глаза, откидываясь на мягкий мох, как почувствовала, что по коже кто-то пробежал.
— Ай! Папа, тут целый муравейник!
— Всего лишь муравейник, — спокойно поправил меня отец, не открывая глаз и не меняя позы. — Ты их даже не почувствуешь, если отпустишь свой разум…
Это продолжалось уже больше часа. Общаться с лесом должен уметь любой уважающий себя травник, а уж коль я дочь своего отца, то должна хоть попробовать, как было сказано мне. И никаких возражений! В чем-то мой обычно добрый старик оставался непреклонен. Отец делал это легко и непринужденно: ложился на землю, закрывал глаза, и вот его тело уже опустело. А я? А что я, неугомонный ребенок просто, мне расслабиться сложно.
— Почему мы сидим в нашем саду? — снова заныла я. — Почему не в Святой Роще?
Мне никто не ответил, так как родитель все еще пребывал в трансе.
— Пап? — испуганно позвала я. — Ты здесь?
Тело моего старика вздрогнуло.
— Пап?! — я уже приготовилась реветь.
— Да здесь я, — прошептал он, — не пугайся. Здесь безопасно. Это наши деревья и наши цветы.
— А что, бывают какие-то не наши? — воодушевилась я, втайне надеясь услышать еще одну страшную сказку про страшный лес. Когда отец их рассказывает, он как-то сразу забывает о медитациях. — Почему не в Святой Роще, пап?
— С недавних пор в нашей Святой Роще стало небезопасно, — вздохнул отец, устало потирая переносицу. — Помнишь, я рассказывал, что деревья в Святыне — это души умерших?
— Да, — важно кивнула я, — это души таких, как ты. Дарующих жизнь. Благословленных.
— Благословленных, — хмыкнул папа. — Кто знает, я так до конца и не понял, дар это или проклятие. Но сейчас не об этом. Я хочу рассказать тебе одну страшную историю, дочка. Когда-то ее поведал мне дед.
— Опять о хищных растениях, которые могут откусить мне руку, если я не буду их поливать?
— Нет, — довольно рассмеялся отец, — это история об отступниках. Или темных. Называй как хочешь, если сможешь увидеть тонкую грань между добром и злом. Они тоже были людьми, тоже обладали даром. Но кому-то его досталось чуточку больше, а другому меньше. И это их рассорило. Люди жадны от природы, Мелисса, и, если вовремя эту жадность не обуздать, она приведет к войне.
Стало вдруг так тихо, будто деревья тоже решили послушать еще одну сказку и попросили ветер не тревожить их листву. Я поежилась и залезла к отцу на колени, склонив голову ему на плечо. От него, как обычно, пахло сухой листвой, свежей травой и мелиссой. Он улыбнулся и продолжил:
— В одной маленькой деревне вдруг стала засыхать Святая Роща. Никто не знал, почему это происходит, и люди начали тревожиться и волноваться. Сначала они обратились за помощью к своему старейшине, а тот обратился за помощью к старому ведуну, что жил уже много лет и по праву считался мудрым и одаренным.
— Говорят, ты словом своим можешь заставить цвести папоротник, так помоги же нам, попроси Рощу снова зазеленеть!
Ведун молча склонился возле увядшего куста черной смородины и закрыл глаза, связываясь с душами, обитавшими в Святыне.
— Они говорят, что некоторые люди вместо воды стали приносить им трупы животных, — нахмурился ведун. — Но им не нужна кровь, им нужна чистая вода и вера, иначе светлый лес погибнет, а из крови вырастет ужас.
Старейшина нахмурился, поблагодарил ведуна, а вечером собрал народ, тщетно пытаясь узнать, кто же осквернил Святые деревья.
— Это он! Игнат! — закричали люди, указывая на молодого паренька со злым колючим взглядом. — Он хочет силу, как у ведуна, думает, что лес ему поможет…
Долго спорили люди и наконец решили прогнать Игната.
Кто знает, если бы протянул ему кто руку помощи или направил по верному пути, может, не свершилось бы того ужаса, что обрушился потом на маленькую деревушку. Никто так и не узнает, но в деревне вдруг стали пропадать люди. А возле деревьев Святой Рощи обнаруживались свежие могилы.
— Он их убивал? — ахнула я, еще сильнее прижавшись к отцу.
— Не просто убивал — приносил в жертву, — поправил меня мой добрый папа. — Говорили, что он просил силу взамен, но Святая Роща не откликнулась на его молитвы, не приняла его кровавые жертвы — она засохла, как и предсказывал ведун. А вместо нее вырос другой лес. Озлобленный, напитанный страхом и тоской умерших, жаждущий новой крови. Его бы сжечь дотла, но нашлись желающие поклоняться и такому. Игнат собрал таких же, как и он.
— И что потом? — с придыханием спросила я, с опаской оглядываясь, будто таинственный страшный Игнат притаился рядом.
— Толком никто не знает, место считали проклятым, люди избегали его, птицы облетали стороной. Ходили слухи, что оставшиеся фанатики настолько забылись в своем поклонении темному лесу, что постепенно утратили души. От них осталась лишь оболочка, жалкое подобие некогда живых людей, способных радоваться и плакать.
Отец замолчал, в наступившей глубокой тишине слышно было, как стучит его сердце под моей вспотевшей ладошкой. Он осторожно сжал
