(Не) зажигай меня - Марианна Красовская
Да хоть бы и оборотня местного: они, как пронюхали, что я обращаться могу, так воодушевились! Еще бы — женщина, чужеземка, да еще и волк. Любая семья мне рада будет! Тем более, что с такой невестой, как я, можно и свой клан основать, князем стать. А жены князей, судя по тетке, живут сладко: дел они никаких не решают, а уважением и почетом пользуются. Да и прислуга у них на всё есть. Как сыр в масле Святослава катается, вон какие бока крутые накатала себе!
Хорошо еще князь настрого приказал, чтобы мне не докучали. В самом князе Волчеке какого-то особого ума я не заметила, хотя мужчина он твердый. Слушаются его здесь беспрекословно. И собой хорош — такой орлиный профиль хоть на монетах печатай. У Святославы Митриевны[1] губа не дура. Кстати, тетка мне в первый же день сказала:
— Уж не знаю, что обо мне сестрица мыслит, думаю, что обиду таит. Она, Милослава, памятливая. Да только я ни минуты не пожалела о том, что сделала. Один Митрий мне был мил, никто другой и сейчас не нужен. Ты ее увидишь… передай уж, чтобы простила. Может, смилостивится богиня и даст мне сына на старость лет. Матушке дала же…
— Когда я теперь увижу-то, — пробормотала я, смущенная.
— Жизнь сложная. Может, и увидишь раньше, чем думаешь.
14
Полнолуние я встретила в лесной вотчине Волчеков, и, клянусь, это было лучшее полнолуние в моей жизни. Волчица я хилая. Оборачиваюсь в одну ночь только, большего мне не дано. И то поразительно: в матери-то крови звериной всего четвертинка. Я должна была быть ни то ни сё: и не человек, и не оборотень. Крови почти до краешка, но переливаться не должно. А у меня переливалось.
Обычные оборотни, как мой отец, к примеру, перекидываются, когда захотят. Я так не могу. Только в полнолуние с отцом и бегала, да и то — где там бегать-то, в горах? И леса там почитай, что нет, только немного деревьев на краю обрыва. В дальние заросли мне соваться запретили категорически — там и чужаки бывают, и дикие звери. И всей радости у меня было — вокруг замка круги наворачивать, будто я не оборотень, а лошадь на манеже.
Оборотню в полнолуние надо бегать. В зверином виде инстинкт продолжения рода не такой сильный. Конечно, у семейных выбор есть, дома со своей парой остаться или в лес выйти. Молодоженов в такие дни калачом не вытянешь. В клане лесных волков на «гон» вышли почти все. И женщин было всего трое, я четвертая.
— Кто тронет хоть краем лапы Викторию — я с того шкуру спущу и на заборе повешу, — предупредил Волчек. — Даже не приближаться! Всё, пошли!
И мы пошли, о, как мы пошли! Какая это была ночь! Кажется, я даже зайца загрызла. В терем Волчека вернулась под утро, на дрожащих от слабости лапах и, прямо в волчьем обличье, грохнулась в постель, изрядно напугав Людмилку, с которой делила спальню.
А на следующий день не смогла подняться: болело всё тело. И еще голос сорвала, пока на луну выла. Словом, жизнь в тереме Волчеков протекала весело и насыщенно.
Оборотни — не кнесы. Они ребята веселые. Они не пашут и не сеют, они профессиональные воины, охотники, портные, сапожники и прочие ремесленники. Да и где им в лесу сельским хозяйством заниматься? Они и выпить не дураки, и движение им нужно как воздух. Оттого у них каждый вечер игры всякие: то лапта, то хороводы, то горелки. Кони в княжеской конюшне резвые, поля да дороги кнеса Градского — к услугам внучек. Уж мы и скачки устраивали, и в ближайшие города-деревни ездили — какая благодать быть молодым и здоровым!
Конечно, Герхард везде, будто хвост, за мной таскался — от кого тут охранять, и сам не знал. Да только на майский праздник Травник он тоже со мной собрался. В мае, говорят, олень копыта в реке мочит. Можно и купаться уже. Все девушки и купаются. Ночью костры разжигают, танцуют, гадают, Хозяина леса чествуют. А мужчины дома ждут, им нельзя. Эта ночь не для них.
Герхард, разумеется, меня не пускал. Раз ему запретили идти к реке, то и я не должна. Уж сколько усилий приложили мы с сестрицей, чтобы заманить его в темную часть терема, да там запереть! С огромным трудом закрыли люк тяжелым сундуком. Пущай побесится, не убудет от него. Что со мной случиться может в дядюшкином лесу?
На Травник все равны. Все одинаковы. В длинных льняных рубахах, в венках из желтых одуванчиков, босые и простоволосые мы вышли на луг возле реки. День этот считался чисто женским, только незамужние девушки могут обращаться сегодня за советом к Берегине — речному духу. Только она подскажет, ждать ли в этом году суженого.
Людмилка идти не хотела:
— Куда мне в женской рубахе позориться? — чуть не со слезами говорила он. — Все девки — как тростинки, а я коровушка. Каждый год надо мной только насмехаются. Да и глупости это — все гадания. Я и так своего суженого знаю.
— Не перестанешь ныть — будешь ревушкой-коровушкой, — строго сказала я. — Меня-то не бросай одну. Не все такие умные как ты. Я бы спросила Берегиню… кое о ком. И потом, пусть попробуют над тобой посмеяться. Я им живо косы подпалю.
— И как ты собираешься это сделать?
— А вот так! — я пристально поглядела в сторону горящей свечи, и она вдруг полыхнула пламенем чуть не до потолка.
Людмилка совершенно по-девичьи взвизгнула. А еще из себя парня строит! Прищурилась хитро:
— А Полинку Соболеву вот так напугать сможешь? И Ульянку Белкину?
— Покажешь, сделаю.
Ночь была так прекрасна, какие в Галлии бывают от силы раза два в году. А в Славии, какой ночью не выйдешь— над головой раскинется небо, богатством с которым не сравнится ни один бархат. Лес чернеет за спиной — нам ли, оборотням, его бояться? Река блестит, будто по ее поверхности разлили масло. Шумит трава, пахнут цветы, которых я и не знаю. Ветер ласково ласкает обнаженные руки и треплет волосы. Богиня, до чего ж хорошо!
Подол рубахи, украшенной обережной вышивкой, касается травы. Рубашку Береника одолжила. Мы втроем, как княжеские дочки, отделяемся от прочих девушек. И костер у нас свой, разумеется, самый высокий. И каравай, часть которого нужно бросить в сторону леса, часть в огонь, а часть в реку, мы
