Ленинградцы - Владарг Дельсат
— Да, сейчас… — произношу, пытаясь взять себя в руки.
— Стоп! — командует она и сразу же зовёт мужа. — Серёжа, быстро сюда!
— Я смогу… — говорю я, чувствуя всепоглощающую, пугающую меня слабость.
Но ждать этого никто, по-видимому, не хочет. Миг — и мы с Алёнкой снова на носилках. Доктора понимают друг друга с полуслова, быстро перекидываясь своей терминологией, в которую я сейчас не вслушиваюсь — мне надо удержаться в сознании, иначе Алёнку напугаю. Не знаю, что происходит быстрее — меня накрывает подушка сна или я в обморок падаю. Странно, нас же вылечили, с чего бы это вдруг?
— Тело мы вылечили, — сообщает кому-то голос коллеги, стоит мне прийти в себя, — а душа осталась. Ты представь, скольких он потерял! Да мне наплевать, что ты княгиня! Он и тебя потерял, и друзей всех, его убивали каждый день! — она переходит почти на крик, полный боли, я хорошо слышу это. — Ты когда-нибудь кормила ребёнка, который не хочет жить, потому что устал? Ты когда-нибудь видела, как умирает малыш, потому что поздно? Что ты ему можешь сказать, княгиня?
— Прости, лекарка, — отвечает ей мамин голос. В нём сейчас совсем не слышно ни спеси, ни командных ноток. — Не ведала я о том. Думала…
— Это не игра, — голос Сергея звучит устало. — Знаешь, как дети просят Деда Мороза вернуть маму? Ты когда-нибудь слышала, как воет пикирующий «Юнкерс»?
Я удивляюсь — коллеги говорят о нас с такой болью, как будто сами прошли через всё это. А может, и прошли, мне-то откуда знать… Но они оба очень хорошо понимают, о чём рассказывают. Так могут только те, кто видел это, прочувствовал, прошёл, я очень хорошо понимаю сей факт. Рядом со мной спит — я слышу, она спит — Алёнка, потерявшая всё и всех, даже ноги, но обретшая папу. И она мне дороже всех на свете, доченька моя.
— И что теперь делать? Мы праздник хотели в честь излечения… — тихо произносит мама. — Нужен ли ему этот праздник?
— Ему тепло нужно, княгиня, — вздыхает Варя. — Тепло, а не мишура. Мама нужна, папа и брат, похоронку на которого он даже маме не показал, чтобы для неё тот был жив. Вот представь, княгиня. Просто представь!
И сразу же, без перехода, меня обнимают мамины руки. Мама просит у меня прощения за то, что не спросила, за то, что я подумал, будто не нужен. Она обещает, что ни за что и никогда не будет так больше поступать, а я открываю глаза, чтобы увидеть её. Сейчас это действительно моя мама, а вовсе не княгиня. Мама.
1. Герман Орлов «Ленинградцы».
Надежда на лучшее
Как-то я по-детски воспринимаю происходящее, совсем как ребёнок. Хотя тело у меня детское, так что вполне может диктовать, конечно. Мама тяжело вздыхает и садится рядом, начав рассказ о том, кто мы такие и откуда взялись. По крайней мере, так мне представляется поначалу. О том, что род наш княжеский, хотя для меня это пустой звук, ну а затем, что именно случилось.
— В царстве странные дела твориться стали, — объясняет мне мама. — Отец твой пошерушил, да вот напасть — кровля лавки обрушилась, кучу народа побила, так и не стало его, но в царстве полностью умереть нельзя, тебе это потом расскажут, в школе.
— То есть его убили, чтобы не искал, — понятливо киваю я, достаточно Троцкого вспомнить. — А дальше что было?
— А дальше… Ты мал был, потому и память твоя не поднялась ещё, — не очень понятно рассказывает она. — В школе просто страх был, хотя мы ничего странного не видели, откуда же знать было… А затем ты куда-то залез, и нашёл, что происходит.
— Меня тоже убили? — спрашиваю я, хотя и так понятно.
— Тебя в жертву принесли и из мира изгнали, как Милалику, — эта фраза ещё непонятней, но, думаю, потом разберусь. — А потом и нас в срединные миры, которые переходные… Искали мы тебя, искали, но так и не нашли.
— Это, княгиня, потому что он в изначальном мире оказался, — объясняет Евлампий, обнаружившийся прямо за нашей кроватью. — Да ещё в грозное время.
— Потом ты помер и настало время переходных миров, — мама всхлипывает, что выглядит совершенно почему-то невозможно. — А как нашёлся, я и решила возвращаться, благо, отца твоего уже тоже нашла. Прости, сынок, не думала я…
— Не надо, мама, — прошу я её. — У меня счастливая жизнь была. Семья, почему-то такая же… Ну, почти.
— Это свойство Изначального мира, — комментирует местный главврач, насколько я понял. — На уроках узнаешь.
— Я был нужен, мама, — объясняю я. — Даже когда было очень страшно, когда можно было умереть, выйдя за водой, я был нужен детям. Ради них я вставал, шёл и жил, мама. Ради таких, как моя Алёнка.
— Я бы умерла, — подаёт голос доченька. — Если бы папочка меня не нашёл, не подлечил ножки, я бы умерла, потому что без ножек… — она всхлипывает, а я прижимаю её к себе.
— Знаешь, мама… — я вздыхаю. — У Алёнки нет моей крови, я не видел, как она рождалась и росла первые годы, но она моя дочь. Если ты не примешь этого, лучше отпусти нас, потому что Алёнка важнее мне всей этой сказки.
— Глупый ты ребёнок, — улыбается мне мама. — Как же я внучку не приму?
— Внучку? — переспрашиваю я.
— Ну ты мой сын, — твёрдо говорит она, а затем её голос меняется, становится ласковым, — а Алёнушка внученька, значит.
А потом мама рассказывает мне, что теперь будет. Оказывается, мыслями всякими сделал я своему неокрепшему сердцу очень нехорошо, это я как раз понимаю, как врач. Вылечить-то нас вылечили, но голова в это ещё не поверила, да и остальные органы, потому сердце и взбунтовалось. Но уже всё хорошо, хотя ходить мне надо осторожно, как и Алёнке, и пока лучше не бегать. Это тоже понятно.
Так вот, о том, что будет дальше. Дальше будет у меня школа, а Алёнка дома посидит с бабушкой, если не будет малышке очень страшно со мной расставаться, ну а будет — что-нибудь придумаем. Начальная школа здесь, кстати, есть, но каково там будет доченьке, мы ещё не знаем, потому что блокада из нас никуда не делась. Она живёт где-то в душе, заставляя есть через «не могу», иметь с собой хлеб и бояться потерять карточки, хотя никаких карточек уже нет.
На моё счастье, карточками занималась больница — мы ели там, потому что домой давно уже никто не уходил, но вот именно потерять карточки
