Мертвый принц (ЛП) - Маршалл Лизетт

— Похоже, у тебя все шесть, — медленно сказал Дурлейн у меня за спиной.

Он не смеялся.

В его голосе не было даже намёка на насмешку.

Именно это удивление, больше всего остального, заставило меня напрячься, мысли сбились, перескакивая с одного ножа на другой.

— Что?

— Твои ножи. — Он поёрзал в седле, будто чтобы лучше рассмотреть. — Это ведь ты всё время проверяешь, так?

Значит, он замечал и раньше.

Чёрт.

— Я стараюсь быть с ними осторожной, — резко бросила я; резкость моего голоса не могла скрыть зияющую ложь под ней. Осторожной — значит не валяться в грязи с клинками при себе и не размахивать ими перед носом у карманников. Это не значит проверять их каждые три минуты и потом не верить собственным ощущениям; человек, сидящий позади меня, должен понимать это так же хорошо, как и я. — Я бы не хотела их потерять.

Он тихо хмыкнул.

— У тебя есть привычка терять оружие?

Я моргнула.

Нет. Нет, не было.

Восемь лет со смерти Кьелла. Меня преследовали, ловили, гоняли по всему королевству снова и снова, и я не потеряла ни одного из клинков, которые он мне сделал. И всё же…

— Достаточно, чтобы один раз не повезло, — пробормотала я.

— Не поспоришь. — Казалось, ему не нравилось со мной соглашаться. — Но я почти уверен, что сегодня — не тот день, когда тебе не повезёт.

Он был уверен.

Едва ли это утешало, и всё же я могла превратить это в утешение, с ощущением странной, нежеланной благодарности. Если он уверен, значит, по крайней мере, я не буду виновата, если потеряю один из них. В таком случае я, пожалуй, смогу заставить его повернуть назад, чтобы искать этот клинок и это будет уже его чёртова вина. Не моя. У него не будет права злиться на меня.

— Ладно, — пробормотала я, зарывая пальцы в тёмную гриву Смаджи и сжимая её так сильно, что костяшки побелели. Ну и пусть. Я могу потерять их и вернуться за ними. Не моя вина. — Поехали.

Дурлейн не сказал ни слова, когда тронул лошадь. Не сказал ни слова, когда она послушно затрусила по тропе, всё глубже в долину, которую я помнила — рощицы сосен, редкие упрямые пятна диких цветов, одинокие остатки пастушьих хижин, покинутых поколениями назад. В одной из таких хижин мы нашли нашу цель и…

— Значит, это не обычные клинки, верно? — пробормотал Дурлейн у меня за спиной, едва слышно сквозь цокот копыт Смаджи.

Моё сердце пропустило удар.

— Что?

— Твоё оружие. — Его пальцы ослабли на поводьях, словно он собирался указать на них, но если это и было его намерением, он передумал прежде, чем я успела хотя бы напрячься, и рука снова сомкнулась на коже. — Ну, знаешь, те, которые ты так стараешься не потерять.

В его тоне снова появилась эта колкость. Моё желание делиться чем-либо, что не было строго необходимо для освобождения младших сестёр или оживления мёртвых возлюбленных, испарилось в тот же миг и вот она, наконец, та насмешка, к которой я была готова.

— Возможно, я просто дорожу своим имуществом, — резко сказала я. — Не все из нас выросли с королевской казной под рукой, чтобы обчищать её всякий раз, когда нужны деньги.

Короткое молчание. Я чувствовала, как его взгляд сверлит мне затылок… но его руки не напряглись вокруг меня, эти раздражающе крепкие бёдра по-прежнему свободно прижимались к моим при каждом шаге Смаджи.

Затем, тем же тоном:

— Кто научил тебя драться?

Мои кулаки сжались в жёсткой гриве лошади.

— Ты мог заметить, что я отказалась отвечать на твой предыдущий вопрос.

— Да, поэтому я задаю другой. — Для человека, способного на столь убедительную любезность, он казался поразительно равнодушным к собственной бесцеремонности. — Кто? Не Аранк же, наверняка.

На мгновение я задумалась, откуда у него такая уверенность в последнем. Затем вспомнила, как сражается король Эстиэна одной лишь силой и грубой мощью, уверенно, почти радостно опираясь на своё природное превосходство в бою, и почувствовала себя идиоткой за то, что вообще допустила этот вопрос в своей голове.

Я была ведьмой. Я была женщиной. У меня не было никакого природного превосходства, о котором стоило бы говорить, и Аранк никогда не смог бы научить меня тому оружию, которым я владела — рунам и злобе, примерно в равной мере.

— Зачем ты спрашиваешь? — огрызнулась я, слишком поздно, чтобы сделать вид, будто он ошибся.

— Нам нужно чем-то занять время. — Его плечо двинулось, и вместе с ним его руки вокруг меня, худые мышцы тёрлись о мою шерстяную тунику. — А знание моё любимое оружие.

Снова этот многоликий принц, выносящий свои придворные игры в широкий мир. Теперь я ясно видела это танец, который, должно быть, позволил ему выжить двадцать восемь лет при дворе Аверре: выковывать поддельные дружбы, выуживать секреты, а затем сталкивать их друг с другом, когда это было ему выгодно. А когда его пешки теряли для него ценность…

Она стояла у меня на пути.

Моё сердце похолодело в груди.

— И я должна вооружить какую-то огнерождённую крысы? — вырвалось у меня с непреднамеренной силой. — Ты бы подставил горло под мои ножи и сказал мне: «Давай, действуй»?

Он, едва заметно, напрягся у моей спины.

— Понятно. Значит, вежливости здесь не будет? — сказал он.

Чёрт. Надо было выбрать другое сравнение, после того как я увидела ту мерцающую рану у него на горле, но вежливости? Вежливости?

— Это ты задаёшь навязчивые вопросы, — огрызнулась я.

— Простого «нет» было бы достаточно. — Он ответил резче, чем я ожидала, что-то в этом шраме, в этом невольном намёке, задело его совершенно не так, как следовало. — Но если ты хочешь, чтобы я стал навязчивым то пожалуйста. Ты, должно быть, начала тренироваться рано. Возможно, тебя обучала мать, возможно, кто-то другой и самое интересное в том, что ты явно боишься ведьминой смерти, однако твою мать, судя по всему, убили солдаты моего отца, а не казнили за колдовство по приказу провоста.

Самое интересное.

Мои кулаки сжались так сильно, что стало больно, так сильно, что сухожилия на тыльной стороне выступили острыми, натянутыми линиями — всё, на что я была способна, лишь бы удержать руки от дрожи или от того, чтобы потянуться к Эйваз и заткнуть этого ублюдка навсегда. Шипы впиваются в плоть. Мороз грызёт мои босые ступни и пальцы. Забери её, Кьелл, прошу тебя, забери её…

Интересное.

Тишина затянулась на долю мгновения дольше, чем следовало. Словно Дурлейн надеялся, что я заговорю сама, опровергну его догадки без всякого побуждения. Когда этого не произошло, он снова тихо, задумчиво хмыкнул и добавил:

— Значит, после смерти твоей матери был кто-то ещё. Что-то вроде наставника. Кто-то, кого считали угрозой для Сейдринна и…

Напряжение прорвалось, неудержимо, как выброс гейзера.

— Угрозой?

Его голос был слишком спокойным.

— Разве нет?

— Он не был чёртовой угрозой, ты тупоголовый ублюдок! Никто из нас не является угрозой! — Смутно я осознавала, что делаю именно то, на что он рассчитывал. Что он вскрыл меня, как один из своих проклятых туманом замков, и я сама распахнулась в его руках… но восемь лет кипящей ярости вырвались наружу, все сдерживающие преграды рухнули под напором воспоминания о тех же ядовитых словах, которые палач произнёс на переполненной городской площади, и как он смеет? Как он смеет? — Он был всего лишь кузнецом, которому не повезло родиться с меткой. Мы жили совсем одни у залива Хьярн, мы почти никого не видели, как мы вообще могли быть угрозой хоть одному живому существу, когда…

Он протяжно, устало вздохнул, взъерошив короткие волоски у меня на затылке.

— Ты должна понять: все рунные ведьмы угроза для Сейдринна.

— Правда? — мой голос сорвался. — Я угроза?

— Разумеется. — В его голосе звучало это сухое, лишённое радости веселье — равнодушное, холодное, пока он ритмично двигался вместе со мной в такт неуклонному бегу Смаджи. — Посмотри на себя, вся кипишь от ярости. Не говори, что ты не хотела бы с радостью взорвать гору Эстиэн так же, как твои предки взорвали гору Туэль много лет назад.