Звездная пыльца - Надежда Паршуткина
— У меня от всего этого уже крышу сносит так, что я ничего, кроме собственной башки, не замечу, — мрачно признался я, потирая виски.
— Ну да, — повторил он тихо, глядя куда-то в сторону наших домиков, уже скрывающихся за деревьями. — Ты прав.
На этом разговор иссяк. Мы молча дошли до «Шмеля», вошли внутрь. Воздух в корабле пах озоном, гарью и работой. И это был самый честный запах за последние дни. Мы не сговариваясь разошлись по своим панелям, по своим повреждённым узлам. Никаких больше разговоров о Хлое, об Инге, о чём бы то ни было. Только тихий, методичный стук инструментов, шипение паяльника, короткие, сухие реплики о деталях: «Подай контроллер», «Проверь шину», «Здесь перепаяй».
Работа стала нашим единственным спасением, единственным языком, на котором мы ещё могли понимать друг друга. Мы вгрызались в ремонт с какой-то отчаянной, почти злой решимостью. Каждый винтик, каждый контакт был способом не думать о том, что там, в городе. Спустя два дня беспрерывной, изматывающей работы, когда мы уже почти не спали и общались лишь кивками, основные системы наконец-то ожили. Консоли замигали зелёными огнями, вентиляция загудела ровным потоком, а главный экран показал стабильную диагностику.
«Шмель» был снова готов к полёту. Мы стояли посреди мостика, покрытые смазкой и пылью, и смотрели на это чудо, сотворённое нашими руками. В этой тихой победе не было радости. Было лишь тяжёлое, гулкое осознание того, что теперь у нас нет никаких оправданий, чтобы оставаться.
Мы починили «Шмеля». Последний контакт был припаян, последняя система прошла диагностику. Гул работающего реактора, тихий и мощный, вновь наполнил корабль, и это был звук дома. Но не было никакого ликования. Только тяжёлая, усталая тишина.
Я вышел из шлюза и увидел Алика. Он стоял в стороне, на краю ещё не заросшей травой воронки, и смотрел в ту сторону, где сквозь лес уходила дорога. Дорога, по которой приезжала Хлоя. Его спина была напряжённой, а поза выражала такую глубокую, немую тоску, что моя собственная боль отозвалась в груди.
Я подошёл к нему, и скрип гравия под сапогами заставил его слегка вздрогнуть. Он не обернулся.
— Как думаешь, — начал я, и голос мой прозвучал хрипло от напряжения, — она согласится? Лететь с нами?
Алик медленно повернул голову. В его глазах не было ни гнева, ни торжества — только холодная, трезвая ясность, от которой стало ещё хуже.
— Ты хочешь, чтобы у нас на борту снова всё разлетелось вдребезги? — спросил он тихо, но так, будто вложил в вопрос всю тяжесть последних дней. — Ты всерьёз это предлагаешь?
Я замолчал. Не потому что не нашёлся, что ответить, а потому что он был прав. Его слова, как ледяная вода, обрушились на меня, смывая туман ревности и желания. Я представил это. Все трое. В замкнутом пространстве корабля. Там, где нет лесов, чтобы разойтись, нет других людей, чтобы отвлечься. Только мы двое и она.
Наши инстинкты, это самое «нутро», которое уже сейчас клокотало в нас, едва сдерживаемое, в условиях стресса и близости превратилось бы в дикую, неуправляемую бурю. Ревность, злоба, борьба за внимание, за её взгляд, за её улыбку… Мы обернулись бы животными. Не метафорически, а по-настоящему. Вспоминая то пьяное безумие на записи, я с ужасом понял: это было лишь слабой тенью того, что могло произойти. Нас захлестнуло бы полностью. Я — стремительный, взрывной гепард. Он — мощная, терпеливая, смертоносная пантера. Мы бы рвали друг друга на части в тесных коридорах. Мы бы сломали не только корабль, который только что возродили. Мы могли бы… нечаянно… навредить ей. Сама мысль заставила меня содрогнуться.
— И… как нам быть? — выдавил я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Неужели всё это — эта мука, это открытие, эта связь — ведёт в тупик?
— Я не знаю, — честно признался Алик, и в его голосе впервые зазвучала беспомощность. Не злость, а именно потерянность. Он снова посмотрел на дорогу. — Я не знаю.
Мы стояли так, молча, долго. Шум леса, пение птиц — всё это казалось теперь чужим и далёким. Впереди была бездна, а за спиной — готовый к полёту дом, который вдруг стал клеткой.
— Значит, пока, — наконец сказал я, сминая в кармане пустую пачку от рационов, — мы не говорим, что корабль починили.
Он кивнул, не глядя на меня.
— Пока не решим, что делать с Хлоей.
Последняя фраза повисла в воздухе. «Что делать с Хлоей». Звучало ужасно. Бесчеловечно. Но это был единственный способ обозначить проблему. Потому что вариант «оставить её здесь» даже не рассматривался. Не мог рассматриваться. Это было бы равносильно тому, чтобы отрезать часть собственной души и оставить её на этой чужой, цветущей планете. Мы оба это понимали, не произнося вслух. Пленники собственной природы, собственного чувства и собственного, только что отремонтированного корабля. В тупике.
Глава 22
Алик
Старый автомобиль трясся по знакомой, уже почти родной дороге, ведущей к дому Хлои. Но на этот раз в моей груди не было прежней лёгкого ожидания. Вместо неё лежал тяжёлый, холодный камень тревоги. Мы ехали молча. Мэтт смотрел в своё окно, его челюсть была напряжена.
Когда дверь открылась, и на пороге возникла Хлоя, на мгновение всё внутри перевернулось. Её лицо озарила та самая, чистая, солнечная улыбка, от которой всегда теплело. Её крылья вздрогнули от радостного возбуждения, рассыпав в утреннем воздухе серебристую пыль.
— Заходите же скорее! — она замахала руками, её голос звенел, как колокольчик. — С ума сойти, вы даже не забыли про гостинцы! Вы настоящие волшебники, я и не надеялась!
Мы внесли сумки, набитые купленными в городе дарами — сочными, странной формы фруктами, завёрнутыми в листья сырами, хлебом с ароматными травами и глиняным кувшином с чем-то, что местные называли «лунным нектаром». Пока мы помогали ей разгружать всё это богатство на её маленькой кухне, дом снова наполнился тем самым уютом и её неповторимым запахом — мёдом, полевыми цветами и чем-то неуловимо домашним. На миг показалось, можно забыть о всех тревогах, о «Шмеле», о неразрешимом выборе.
Но этот миг был обманчиво коротким.
В дверь
