Мертвый принц. Глава 1,5 - Лизетт Маршалл

Я едва заметил, как четверо мужчин тащили меня к стене и выбивали ноги из-под меня, привычка, столь же старая, как мои кости и зубы, с готовностью поддаваться мучению, и этим ребятам было далеко до отца, который меня воспитал. Будь безжизненной скалой, мягко шептала в моей памяти тётя Гон, опускаясь передо мной на колени. Будь холодным камнем, которому он не может причинить вреда, и в этом проклятом туманом месте это было до смешного легко; ни один из стражников, так усердно дёргающих меня за ноги или так смело пинающих меня в бока, никогда не сможет причинить мне настоящего вреда.

А вот женщина …

Чёрт. С ней, возможно, придётся быть осторожным.

Она была неизвестной, а неизвестное опасно. Мне нужно было хотя бы понять её, прежде чем двигаться дальше.

Она смотрела на меня, когда стражники наконец закончили свою работу с кандалами и удалились с совершенно незаслуженной бравадой. Сжавшись в своём углу, притворяясь, что меня вовсе нет, но всё равно наблюдая за мной, и даже при двух длинах цепей между нами было бы глупо игнорировать те скрытные, настороженные взгляды, которые она бросала на меня из-под своих грязных светлых волос.

В деле выживания отмахиваться от внимания людей, покрытых кровью, редко бывает разумной стратегией.

Я прислонился к стене, закрепив на лице свою самую неприятно бесстрастную маску, и обдумал ситуацию.

Теоретически не было причин менять план.

Она была прикована так же, как и я, и находилась слишком далеко, чтобы причинить мне физический вред. Путь к двери был открыт. Вся эта вылазка изначально могла оказаться напрасной, потому что, насколько мне было известно, Бьярте мог ускользнуть от меня каким-нибудь другим способом; насколько мне было известно, письма здесь вообще могло не быть, и в таком случае последнее, что мне следовало делать, тратить ещё больше времени, усложняя всё сверх необходимого. Скорее всего, я мог просто продолжить, как и намеревался.

Но этот взгляд в глазах маленькой женщины …

Она была напугана. Парализующий, обездвиживающий страх, и я подозревал, что дело не в виселице, ожидающей её в ближайшем будущем, потому что её казнь была предрешена, и создавалось впечатление, что она готовится к чему-то новому. К чему-то худшему.

Что наводило на мысль, что здесь может быть опасность, которую я ещё не учёл, а игнорирование неизвестных опасностей верный способ закончить жизнь, блуждая по залам ада. Я должен был знать это; шрамы на моих костяшках, горле и груди вгрызались ледяными зубами в мою плоть, словно напоминая мне об этом уроке.

Чего она боялась?

Я мог просто спросить, вероятно.

Звук её дыхания был едва различим, но, казалось, в тишине камеры он становился всё более частым; под слоями грязи её пальцы беспокойно сгибались, словно вспоминая ощущение оружия. Возможно, не худшей идеей было бы вмешаться быстро. В ней чувствовалась настороженность загнанной в угол дикой кошки, а такие твари всегда царапаются яростнее, чем ожидаешь.

Тогда план мог подождать. Несколько минут задержки не были непомерной ценой за знание, которое могло спасти мне жизнь.

Я удержал голос на безопасной, ровной линии, без сочувствия, без угроз, и тихо произнёс:

— Давно здесь?

Она напряглась.

Этот смертный страх, снова, теперь яснее, чем когда-либо прежде, её дыхание сбилось от одного лишь звука чужого голоса. Её костлявые колени подтянулись ещё ближе к груди, словно защищая её от моего вопроса. Её беспокойные пальцы сжались в кулаки.

На полмгновения пронзительной тишины я ожидал, что она вовсе не ответит … и затем, хрипло и надломленно:

— Восемь дней.

Пламя.

Это объясняло её состояние.

— За что тебя сюда?

Конечно, всё не могло быть так просто. Были бы ложь, оправдания, уклончивость даже перед лицом нависшей виселицы, потому что убийцы никогда не способны взглянуть в лицо простой правде смерти так, как знаю её я. Но даже ложь порой может многое выдать, и…

— За убийство дюжины солдат, — выдавила она.

Мои мысли остановились на месте.

Мои губы приоткрылись, и я почувствовал немыслимую вспышку колебания в этом движении, почувствовал её и не сумел вернуть контроль достаточно быстро.

Дюжина солдат. Прямой, бескомпромиссный ответ. И его было ещё труднее увязать с нервными движениями её рук и беспокойными перебежками её взгляда, потому что она казалась сплошным вздрагиванием, и всё же это не были слова женщины, которая от чего-либо отступает.

Скорее, слова женщины, давно переставшей отступать перед чем бы то ни было.

— Интересно, — медленно произнёс я и с лёгким неудовольствием понял, что говорю искренне. Что следующие слова, сорвавшиеся с моих губ, были продиктованы не планом, а моим собственным любопытством. — Большинство людей стараются отрицать такие вещи.

— Они поймали меня, когда с моих ножей еще капала, — сказала она, её голос оставался странно, режуще ровным. Её лицо было опустошённым. Красивым, но опустошённым. — Я умею распознавать проигранную битву, когда вижу её.

И в этих словах не было страха. Ни тени ужаса перед виселицей, которая скоро её ожидала. Значит, я был прав, она боялась чего-то другого … и я не имел ни малейшего представления, чего именно.

Тревожно.

Захватывающе.

Я вошёл в это место, ожидая крыс и холода, а не живую, дышащую загадку. Это было похоже на наблюдение за двумя разными людьми в одном теле, перепуганная беспризорница и нераскаявшаяся убийца, обе заключённые в одном и том же маленьком, измождённом теле. Цепи, кровь, мрачные взгляды, всё это принадлежало убийце. А вот эти беспокойные пальцы, которые теперь поднялись к её шее, словно нащупывая там что-то …

Холодный, смертельный страх.

Лучше не давать ей времени думать об этом.

— Так какой был приговор? — спросил я, уже зная ответ, хотя она вполне могла понимать, что я его знаю. Мне нужно было больше, чем это. Больше слов, больше взглядов, больше этого несоответствующего языка тела, который я пока не мог до конца расшифровать. Рано или поздно всё должно было сложиться в единую картину.

Она выдохнула, и этот звук подозрительно напоминал усмешку, её прищуренные глаза тревожно ярко блестели даже в тусклом свете.

— Если ты пытаешься завести дружбу советую забыть об этом. — Её голос становился менее хриплым, но ничуть не терял своей едва скрытой враждебности. — Она будет недолгой.

Понятно.

Значит, в ней всё ещё есть огонь.

Я позволил себе едва заметную, дежурную улыбку, потому что иначе рисковал бы дать прорваться настоящей.

— Насколько недолгой?

— Восемь часов, — сказала она почти равнодушно, с чем-то