Звездная пыльца - Надежда Паршуткина
— Ох, как поэтично и грустно! — воскликнула она, ставя передо мной расписную тарелку с дымящейся запеканкой, от которой пахло сыром и травами. — Ну-ка, попробуй! Это семейный рецепт, передаётся у нас поколениями!
Я взял вилку и сделал вид, что ем. Каждый кусок был как вата во рту. Я кивал, отвечал на её вопросы о созвездиях, о принципах работы гипердвигателя, о жизни на орбитальных станциях. Я говорил о вещах, которые обычно наполняли меня, но сейчас каждое слово было пустой оболочкой. Вся моя внутренняя энергия, всё внимание было сфокусировано не здесь. Оно было направлено сквозь стену, как луч сканера, пытаясь уловить малейшую вибрацию, намёк, отголосок.
Моё «нутро» — этот древний, животный компас, — было напряжено до предела. Оно не слышало слов, но улавливало суть: там, в двадцати метрах от меня, происходило что-то важное. Что-то, что определяло всё. И от этой незримой пытки я начал задыхаться.
Наконец, когда её болтовня о «прелестях жизни на Мальве» стала сливаться в один назойливый гул, я поднял руку и прикрыл рот, изобразив глубокий зевок.
— Прости, Инга. Я… я выжат как лимон. День выдался насыщенным. Спасибо тебе огромное за ужин и за беседу, но, боюсь, мне пора отключаться.
— Ах, да, конечно, бедный ты мой! — она тут же вскочила, её лицо выражало притворную заботу. — Пойдём, я устрою тебя по-королевски! У меня есть диван в гостиной — просто мечта для уставшей спины!
Она повела меня по короткому коридорчику в маленькую, уютную комнатку. В центре действительно стоял широкий диван, заваленный разноцветными подушками и укрытый мягким пледом ручной вязки. Мы остановились рядом с ним. И в этот момент её игривая, гостеприимная маска соскользнула.
Она не стала показывать диван. Вместо этого она резко обернулась и обвила меня руками, прижимаясь всем телом. Её губы, пахнущие ягодным вином, потянулись к моим.
Я не был застигнут врасплох. Я почувствовал её намерение в самом повороте её тела, в изменившемся ритме дыхания. Мои руки сами взметнулись вверх. Я не оттолкнул её, а положил ладони ей на плечи, создав твёрдый, непреодолимый барьер между нами.
— Инга. Нет! Остановись!
Она проигнорировала это. Её руки, сильные и цепкие, поползли по моей груди, пытаясь проскользнуть под полы рубашки, найти пуговицы.
— Ну что ты как мальчишка… — прошептала она хрипло, и её дыхание обожгло мне шею. — Мы оба взрослые. Свободные. Расслабься. Никто никогда не узнает.
От её прикосновений меня буквально передёрнуло. Не отвращение. Нет. Это было нечто иное — острое, болезненное чувство профанации. Эти руки были не теми руками. Этот запах — не тем ароматом, что сводил меня с ума. Эта настойчивость — не той тихой, выжидающей силой, что манила меня.
— Извини, — прозвучал мой голос, и он был твёрдым, как сталь корабельной обшивки. Я снял её руки с себя, держа их в своих, будто обезвреживая взрывное устройство. — У меня есть девушка. Я не могу.
Она фыркнула, и её смешок прозвучал фальшиво и зло.
— Какая девушка? Ты о чём? Та, что на другом конце спирали Рукава Ориона? Не смеши. Её здесь нет и никогда не будет.
Я отпустил её руки и посмотрел ей прямо в глаза. Я не злился. Во мне не было даже раздражения. Была только холодная, абсолютная ясность. Приложил сжатый кулак к груди, туда, где под рёбрами билось моё сердце, отчаянное и преданное.
— Нет. Она здесь. — я сказал это тихо, но с такой неоспоримой уверенностью, что её насмешливый взгляд дрогнул. — Она всегда здесь. Поэтому — нет. Извини! Доброй ночи.
Я сделал чёткий, недвусмысленный шаг назад, увеличивая дистанцию до метра. Затем я просто показал рукой на дверь. Всё. Разговор окончен.
Она застыла. Её лицо, такое оживлённое секунду назад, исказилось. Сначала — непонимание, потом вспышка жгучей обиды, а затем — холодная, оскорблённая злость.
— Ну и замечательно! — выкрикнула она, и её голос сорвался на высокой ноте. — Спи себе в обнимку со своими звёздными картами! Больше напрашиваться не буду!
Она резко, почти по-солдатски развернулась на каблуках и вышла, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в маленьком окошке.
Тишина, которая воцарилась после её ухода, была оглушительной. Я сбросил куртку на спинку стула и рухнул на диван лицом в подушки. Но сон — это благословенное забвение — не просто не приходил. Он бежал от меня, как от прокажённого.
И тогда, в этой давящей тишине, на меня обрушилось то, чего я боялся весь вечер. Мысли. Не мысли даже — навязчивые, порочные видения.
Мэтт. Он там. С ней. Не через галактики, а через одну стену, пятнадцать шагов по прямой. И он не я. Он не будет строить барьеры из вежливости. Он не будет говорить о девушке из другого мира. Он увидит её сегодняшнюю уязвимость — эту смесь грусти и ревности, что витала вокруг неё, как туман. Он будет тем, кто предложит утешение. Не тихое, а активное, настойчивое, весёлое. Он будет тем, кто заставит её забыться.
Мой разум, верный слуга и самый страшный мучитель, начал проецировать картины. Чёткие, в деталях, в запахах, в звуках.
Она стоит на кухне, у той же раковины. Он подходит сзади, обнимает её за талию, целует в шею. Она вздрагивает, но не отталкивает… Он что-то шепчет ей на ухо, она слабо улыбается, и этот смех — не тот, что звенел сегодня у озера, а другой, смущённый, виноватый… Его руки скользят по её бокам, находят застёжку на её платье… Её крылья, эти великолепные голубые крылья, вздрагивают и медленно расправляются не от ветра с окна, а от его прикосновений… Он ведёт её, не в гостиную, а дальше, в полумрак спальни. Дверь тихо закрывается. Щелчок замка звучит в моём воображении громче любого взрыва.
Ревность. Она поднялась из глубины, как лава. Жгучая, едкая, удушающая. Она сжимала горло, заливала кислотой всё внутри. Это было в тысячу раз больнее, чем переломы после падения. Это была агония души. Я впился пальцами в ткань дивана, стиснул челюсти до хруста, подавляя рык, который рвался из груди. Моё звериное нутро, тот самый инстинкт, что привёл меня к ней по аромату, теперь разрывал меня на части. Потому что рядом был
