Не на ту напали. - Людмила Вовченко

Марта почти выбежала.

Элеонора осталась одна.

Теперь, когда движение затихло, боль вернулась сразу со всех сторон. Нога ныла тяжёлой тупой волной. Бок тянуло на каждом вдохе. Голова слегка кружилась. Но поверх боли жило совсем другое чувство — ясность.

Она встала, подошла к окну. Мутное стекло искажало двор, но кое-что видно было. Низкое небо. Сырая земля. Чёрные ветки деревьев. Крыша сарая. Кухонное крыльцо. Если выйти задней дверью и обойти дом по тёмной стороне, можно добраться до хозяйственных построек почти незаметно. Дальше — либо садом к изгороди, либо прямо к дороге.

Ей хотелось смеяться.

Вот до чего дошла, Ника… нет, Элеонора.

Ещё неделю назад максимум её авантюрности заключался в том, чтобы купить себе дорогие духи без повода и съесть пирожное в машине, не доезжая до дома.

А теперь она планировала ночной побег из дома в начале века, на одной ноге, в краденых штанах.

Жизнь всё же очень любит юмор. Особенно чёрный.

Она повернулась, взглянула на своё отражение в маленьком зеркале на стене.

Лицо было бледное. Щёка всё ещё чуть краснела после удара. Волосы выбились, лежали тёмными прядями у висков. Глаза — не Никины прежние, но уже и не той Элеоноры, что смотрела на неё утром с зеркала потухшим зверьком.

— Ну что, — сказала она своему отражению, — будем знакомы. Я — Элеонора. И мне, кажется, очень надоело здесь жить.

Она произнесла имя вслух — и почувствовала, как оно ложится на место. Не как чужое. Как рабочее. Как одежда, которую сначала надеваешь нехотя, а потом понимаешь: сидит отлично, если правильно подпоясать.

Дверь тихо скрипнула.

Вернулась Марта.

С лицом заговорщика и свёртком под мышкой.

На руках у неё висела старая коричневая куртка, явно мужская. В другом свёртке — тёмные брюки и рубаха. Под фартуком она прятала хлеб, кусок сыра, яблоки и завёрнутое в ткань холодное мясо.

— Сапоги не нашла, — шёпотом сказала она. — Только башмаки кучера. Они большие, но лучше, чем ваши.

— Ты чудо, — ответила Элеонора.

Марта вспыхнула так, будто ей сделали предложение.

Они переодевались быстро. Элеонора стянула платье, морщась от боли, натянула рубаху, потом брюки. Куртка оказалась тяжёлой, пахла овчиной, конским потом и дымом, но зато скрывала фигуру. Марта туго перемотала ей грудь куском полотна и поверх этого завязала шарф. Волосы убрали под плоскую кепку, найденную в кармане куртки.

Когда всё было закончено, Элеонора снова посмотрела в зеркало и хмыкнула.

— Ну… если в темноте, после двух рюмок и с жалостью к человечеству, за мальчишку я, пожалуй, сойду.

— Госпожа…

— Не госпожа. Если нас кто-то увидит — я твой двоюродный брат с очень неудачной жизнью.

Марта нервно закивала.

Бумаги Элеонора завернула в ткань и пристегнула к поясу под рубахой. Дневник сунула за пазуху. Еду разложила по карманам и маленькому узлу. Башмаки и правда были велики, пришлось набить носы тряпками.

— Ключ, — сказала она.

Марта вынула из кармана связку.

— Украла?

— Взяла… — прошептала девушка, и на лице у неё было такое выражение, будто она только что продала душу дьяволу.

— Горжусь тобой.

Они выждали ещё с полчаса. Самые длинные полчаса вечера.

Где-то внизу хлопали двери. Раздавались шаги. Потом голоса стихли. Дом медленно погружался в ту особую ночную жизнь, когда дневная власть кажется ещё страшнее оттого, что скрип половиц слышен на весь коридор.

Наконец Марта выглянула за дверь, прислушалась и кивнула.

— Сейчас.

Элеонора взяла палку. Потом подумала и отставила.

Нет. С ней она будет слишком заметна. Придётся терпеть.

Первые шаги дались с трудом. Нога горела. Зато адреналин делал своё дело — тело двигалось.

Они шли по заднему коридору, мимо буфетной, мимо лестницы для слуг, вниз, к кухне. Здесь пахло иначе: дрожжевым хлебом, остывшим супом, луком, золой, мокрым деревом, кислым молоком. Живой запах дома, не парадный. В кухне никого не было — только на длинном столе остывали миски, и где-то в углу тихо посапывал кот.

— Он-то хоть умный, — шёпотом сказала Элеонора. — Прячется молча.

Марта чуть не хихикнула, но зажала рот.

Кладовая была за кухней. Жестяная коробка стояла на полке между банками с мукой и мешочками крупы. Марта дрожащими пальцами открыла крышку.

Ключ от задней двери оказался длинным, чёрным, чуть ржавым.

— Идеально, — прошептала Элеонора.

Они уже почти добрались до выхода, когда сверху раздался голос.

Женский.

Августа.

— Марта!

Обе замерли.

— Марта, где ты?

У Марты лицо стало белым.

Элеонора посмотрела на неё быстро и жёстко.

— Иди, — одними губами сказала она. — Сейчас же.

— Но…

— Иди. Скажешь, что искала тёплую воду. Что угодно. Если будешь рядом со мной — нас поймают обеих.

Марта сглотнула, слёзы уже стояли в глазах.

— А вы?..

— А я, — тихо сказала Элеонора, — наконец займусь собой.

Она толкнула девушку к лестнице для слуг, а сама прижалась к стене в тени, у самой двери.

Шаги сверху стали ближе.

— Марта!

— Я здесь, госпожа! — дрогнувшим голосом отозвалась девушка.

— Где тебя носит?

Голос Августы становился всё отчётливее.

Элеонора сунула ключ в замок. Металл скрипнул так громко, что у неё сердце на секунду подпрыгнуло к горлу.

Повернулся.

Щёлкнул.

Она медленно приоткрыла дверь.

В лицо пахнуло ночью. Сырой, холодной, настоящей.

Где-то в доме Августа уже спускалась вниз. Марта бормотала что-то про воду и простыни. Ещё секунда — и всё.

Элеонора выскользнула