Невеста с придурью. - Людмила Вовченко

Рено посмотрел на неё ещё раз.

— Мать сказала, ты просила горячей воды и начала замечать, откуда дует.

— Это дурная привычка, — ответила Анна раньше, чем успела прикусить язык. — Замечать очевидное.

На этот раз усмехнулся уже он.

Коротко. Почти незаметно.

— Тогда, может, ты ещё и научишься не падать в реку.

— Если меня не будут толкать к браку, успехи возможны.

Беатриса прикрыла глаза. Мартен отвернулся. Жеро закашлялся, явно пряча смех. А Рено несколько секунд смотрел на Анну с тем самым новым, уже не равнодушным вниманием, которое бывает у человека, привыкшего иметь дело с опасными вещами: руками не хватают, но и спиной не поворачиваются.

— Поставь бельё, — сказал он наконец. — Вечером поговорим.

Вечер опустился быстро. В доме зажгли ещё свечей. На стол поставили ужин — тушёное мясо, сыр, хлеб, тёплое молоко. Мужчины ели быстро и без лишних слов. Рено говорил с матерью о шкурах, о дороге, о перевале, о людях, которые должны были ждать его внизу через два дня пути. Анна почти не вмешивалась. Она слушала.

Так она узнала, что поездка не прихоть и не внезапный каприз охотника. На юге ждали меха, выделанную кожу и ремни. Нужно было успеть до закрытия дорог. Нужно было довезти товар, выменять соль, железо, хорошее полотно, иглы, краски, кое-какие специи. Деньги дому были нужны не меньше, чем тепло.

Это успокаивало и одновременно щемило. Рено уезжал не от неё, а по делу. Но от этого менее чужим не становился.

После ужина Беатриса велела Алис убрать посуду, мужчин выставила во двор к телеге, а сама повела Анну в маленькую комнату у дальней стены.

Там было холоднее, чем в большой горнице, но чище. На кровати лежало два одеяла, у стены стоял сундук, на столике горела свеча.

— Здесь вы проведёте ночь, — сказала Беатриса так спокойно, будто обсуждала просушку шерсти. — Не вздрагивай. Это всё равно должно было случиться. Пусть хоть под крышей, а не в телеге.

Анна сглотнула.

— Я думала…

— Что он уйдёт, даже не поговорив с женой? — Беатриса криво усмехнулась. — Мой сын не трус. Просто не дурак.

Анна опустила глаза.

— И что это значит?

— Это значит, что до его возвращения ты останешься здесь под моим именем и моей крышей. Но одно дело — жена на словах. Другое — жена в доме. Он должен решить, как жить с этим дальше.

Анна провела ладонью по краю сундука.

— А если не захочет?

Беатриса пожала плечом.

— Тогда не захочет. Только не строй из этого трагедию. В нашем доме зима страшнее брачной ночи.

Она вышла, оставив за собой запах меха и холодного воздуха.

Анна осталась одна.

Свеча трещала тихо. За стеной слышались шаги. Где-то во дворе заржал конь. Она стояла посреди комнаты и смотрела на кровать так, будто та могла дать ответ на все вопросы.

Её сердце билось ровно, но часто. Не от девичьего страха. Не от стыда. Скорее от напряжённого ожидания чего-то неприятного, что нужно пережить достойно и без сцен.

Почти взрослое чувство.

Почти чужое.

Она села на край кровати и уставилась на собственные руки.

В памяти поднялся тот первый вечер. Не весь — кусками. Она, тогда ещё прежняя, взвинченная, озлобленная, уверенная, что может управлять чужим отвращением. Тяжёлое венчальное платье. Холод в ногах. Рено, вошедший в комнату уже поздно. Его взгляд — не на грудь, не на лицо, а как на проблему, которую придётся решать. И его слова.

«Я не стану ложиться с женщиной, которая не знает, от чьего семени понесёт».

Прежняя Анна тогда чуть не бросила в него кувшин.

Сейчас же, вспоминая это, новая Анна чувствовала не ярость, а странную, почти болезненную ясность.

Он имел право.

Жестоко. Холодно. Но по его миру — честно.

Дверь открылась.

Рено вошёл, пригнувшись под притолокой, и закрыл за собой дверь. Без плаща, в тёмной рубахе, с распущенными волосами, он казался ещё больше. От него пахло мылом, холодной водой, дорогой и кожей.

Анна медленно встала.

Он тоже не спешил подходить. Сначала посмотрел на неё. Долго. Почти без выражения. И только потом заговорил.

— Сядь. Я не собираюсь на тебя нападать.

Она села. Он остался стоять.

— Мать сказала, ты изменилась.

— После реки это принято отмечать?

— После тебя — да.

Анна опустила глаза на подол.

— Мне жаль.

Слова вышли тише, чем она ожидала.

Рено замолчал.

— Чего именно?

Вот тут она и поняла, что не знает, как объяснить. За что именно ей жаль. За вчера? За весь позор, в который превратила свою жизнь прежняя Анна? За эту комнату? За то, что теперь в ней живут две непонятные памяти? За то, что ей самой противно вспоминать собственную грязь?

— Всего, — сказала она наконец. — И того, что было. И того, что вы получили вместо… — Она замолчала. — В общем, всего.

Рено подошёл ближе и сел на сундук напротив. Пламя свечи выхватило его лицо из полумрака — спокойное, жёсткое, уставшее.

— Мать рассказала, что ты попросила горячей воды, выбила пыль из подушек и решила, что у нас дует из стен.

— У вас дует из стен.

— Не спорю. Я спрашиваю другое. Это ещё одна твоя игра?

Анна подняла на него глаза.

— А вы хотите, чтобы я солгала?

— Я хочу понять, с кем говорю.

Она долго молчала.

И потом сказала честно — настолько честно, насколько могла:

— Я сама ещё не поняла.

Рено