Невеста с придурью. - Людмила Вовченко

— Вот, — сказала Анна, отступая и щурясь. — А вы этим ещё и дышите ночью.

— Мы всем дышим ночью, госпожа. Здесь не монастырь.

Имя ударило в память так же, как вчера вода. Монастырь. Отказ. Позор. Она — растрёпанная, яростная, с дерзкими глазами, почти гордящаяся тем, что стала нечистой. И всё это вдруг показалось таким мелким, таким глупым, таким мерзким, что Анна с силой ударила палкой по подушке ещё раз.

— Осторожнее, — буркнула Алис. — Перо полезет.

— Тогда лучше распороть, перебрать и набить заново.

Алис уставилась на неё.

— Все?

— Хотя бы часть.

— Да мы с ума сойдём.

— Не обязательно все за день.

Алис прищурилась.

— Вы правда это говорите?

Анна уже открыла рот, чтобы съязвить, но осеклась. Потому что сама не понимала, почему говорит так уверенно. Почему видит в уме, как можно вынуть старую набивку, просушить, добавить сухих трав, перетянуть наволочки, простегать. Почему это кажется ей не подвигом, а просто делом, которое давно напрашивалось.

— Я… — Она замолчала. — Не знаю. Но так будет лучше.

Алис смотрела долго.

— Вы вчера из реки вылезли, а сегодня говорите, как ключница.

— Это оскорбление?

— Это удивление.

До полудня Анна успела вынести ещё два мешка белья, помочь разложить его на верёвках у заднего двора, натереть ладони о грубую ткань и окончательно замёрзнуть. Беатриса появлялась то у сарая, то в кладовой, то в погребе. Она не командовала громко — ей не нужно было. Достаточно было одного её взгляда или сухого замечания. Дом держался на ней так прочно, что это было видно в каждом движении: в том, как она пересчитывает мешки с крупой, как проверяет соль, как рукой оценивает толщину ремня, как замечает грязную миску раньше, чем кто-либо другой.

Анна наблюдала. И всё сильнее понимала: здесь не выживают истерикой. Здесь выживают порядком.

К полудню солнце потеплело, но ветер не стих. Алис ушла к ручью полоскать тяжёлые покрывала, Мартен и Жеро ещё не вернулись. Беатриса кликнула Анну в дом.

— Раз уж ты сегодня не падаешь в воду и даже не стонешь от работы, понесёшь мне шерсть.

В кладовой пахло сухо и резко: зерном, сушёными грибами, яблоками, старой мукой, мышами и шерстью. У стены стояли мешки. На полках — круглые сыры, банки с жиром, горшки с солью. Под потолком висели связки чеснока, лука, трав.

— Вон тот мешок, — сказала Беатриса. — И не тяни его по полу.

Анна подошла, взялась за грубую ткань, потянула — и тут же почувствовала, как вес отвечает в плечах. Не неподъёмно, но для её нового худого тела — серьёзно.

Беатриса заметила это сразу.

— Тяжело?

Анна вскинула подбородок.

— Нет.

— Врать после реки ты тоже стала хуже.

— Я доношу.

— Доноси.

Она донесла. Поставила мешок у стола, растирая ладонь. Беатриса уже раскладывала на столешнице куски выделанной кожи — плотной, серо-коричневой, ещё жёсткой.

Анна замерла.

Пальцы словно сами потянулись к поверхности. Гладкой. Чуть жирной. Живой под рукой.

Она провела подушечками по краю.

И вдруг мир опять качнулся — не страшно, не как вчера, а глубоко, до самого нутра. Кожа. Мех. Шов по косой. Подбой. Выкройка. Застёжка. Игла потолще. Кромку воском. Если намочить и вытянуть аккуратно… Если красить, то не так… Если соединять, лучше сначала пробить…

Перед глазами на миг будто вспыхнул другой стол. Светлая лампа. Острые ножницы. Рулетка. Линейка. Куски мягкой кожи. Чьи-то крупные мужские перчатки, лежащие рядом.

Анна отдёрнула руку.

Беатриса не пропустила этого.

— Узнала кожу? — спросила она.

— Я…

— Или впервые поняла, что из зверя бывает не только шкура под ногами?

Слова были колючими, но Анна почти не услышала насмешки. Она смотрела на куски кожи, и внутри поднималось такое знакомое, такое родное чувство, что становилось почти страшно.

Нравится.

Хочется.

Понимаю.

— Её можно размягчить лучше, — сказала она тихо.

Беатриса выпрямилась.

— Что?

Анна медленно подняла взгляд.

— Я не знаю… откуда… но её можно сделать мягче. И кромку ровнее. Тогда шить будет легче. И вещи будут сидеть лучше.

Беатриса несколько секунд молчала.

— Ты шить собралась?

— Нет. — Анна сглотнула. — Не знаю. Может быть.

— Ты прежде иглу держала, только если надо было дырку в чепце проковырять.

Анна вспыхнула от стыда — не своего, прежней Анны, но теперь это уже не имело значения. Стыд всё равно жил в одном теле.

— Значит, сегодня все удивляются.

Беатриса подошла ближе. Так близко, что Анна уловила запах холодного воздуха, овчины и сухих трав на её одежде.

— Слушай внимательно, девочка, — сказала она негромко. — Я не верю в чудеса. Не верю, что река отмывает души. Не верю, что одна ночь делает из ленивой грязнули хозяйку. Но я очень хорошо верю в выгоду. Если в тебе вдруг и вправду проснулось хоть что-то полезное, я это замечу. И использую. Поняла?

Анна встретила её взгляд.

— Поняла.

— Хорошо. Тогда не стой столбом. Перебери шерсть. Сор лучше в одну сторону, чистое — в другую.

Шерсть была колючая, спутанная, с сеном, с репьями, с мусором. Анна села к столу, запустила пальцы в первый ком и через минуту уже не замечала, как движется. Всё это было неприятно, грязновато, но странно успокаивающе. Разбирать, откладывать, оценивать. Руки работали. Глаза подмечали. Мысли бежали быстрее.

Шерсть слишком грубая для нижнего слоя. Но если для набивки — хорошо. А если взять мягче и простегать между двумя плотными полотнищами…