Ненужная вторая жена Изумрудного дракона - Ангелина Сантос
Я вернулась к столу.
Тесто поднялось.
Не пышно, как в здоровом доме. Но достаточно. Я обмяла его, разделила на караваи и булки, смазала верх водой с каплей молока, провела пальцами по краю, шепча старые слова, которым бабушка научила меня ещё в детстве.
Не заклинание даже.
Просьбу.
Поднимись, живое.
Стань тёплым.
Накорми тех, кто ждёт.
Рейнар слушал.
Я чувствовала это, хотя не смотрела на него.
— Что это за язык? — спросил он.
— Старый домашний.
— Я не слышал такого.
— Его редко используют при лордах.
— Почему?
— Лорды обычно считают, что хлеб делает печь.
Марта фыркнула.
Рейнар посмотрел на неё.
— А хлеб делает не печь?
— Если бы хлеб делала печь, милорд, мужчины давно бы отменили кухарок, — сухо сказала Марта.
На этот раз не сдержался даже Кайр. Он опустил глаза, но я заметила, как дёрнулся уголок его рта.
Впервые за всё время в кухне стало не просто шумно.
Живо.
Когда первый каравай достали из печи, все молчали.
Он был не идеальным. Трещина сбоку, корочка чуть темнее с одной стороны, форма не такая ровная, как хотелось бы Марте. Но он пах хлебом. Настоящим. Тёплым. Сытным. Таким, от которого в животе сразу становится пусто и грустно, если тебе его не дают.
Марта взяла нож.
— Резать?
— Подождите немного, — сказала я. — Пусть дойдёт.
Она кивнула.
Не споря.
Это заметили все.
Через несколько минут она отрезала первый ломоть, намазала маслом и неожиданно протянула мне.
— Вы первая.
Я посмотрела на неё.
— Вы хозяйка кухни.
— А вы спасли завтрак. Берите, пока я не передумала.
Я взяла хлеб.
Горячий. Масло поплыло по мякишу. Я откусила и едва не закрыла глаза.
После вчерашнего пирожка, сухаря и ночного страха это был лучший хлеб в моей жизни.
— Ну? — спросила Марта.
— Соли чуть меньше, чем надо. Но жить будет.
Она громко хмыкнула.
— Дайте сюда.
Второй ломоть она протянула Рейнару.
Он принял хлеб с таким видом, будто ему вручали не завтрак, а дипломатический документ.
Попробовал.
Ничего не сказал.
Но съел весь кусок.
Марта заметила.
Я тоже.
Иногда похвала бывает очень тихой.
— Теперь, — сказала я, стряхивая муку с рук, — кладовая.
— Нет, — хором произнесли Марта, Кайр и Рейнар.
Я посмотрела на них по очереди.
— Какой единодушный дом.
— Вы не пойдёте в кладовую, пока я не осмотрю ваши комнаты, — сказал Рейнар.
— Мои комнаты не убегут.
— В этом замке я бы не поручился, — пробормотала Марта.
Я обернулась к ней.
— Вот видите. Даже вы не отрицаете.
— Я вообще старая женщина, мне можно.
Рейнар поднялся.
— Леди Лиара.
Всё.
Тем самым тоном.
Я могла спорить. Очень хотелось. Но в его лице появилось что-то такое, что заставило меня остановиться. Не приказ. Не раздражение.
Тревога.
Он пытался спрятать её за холодом, но после ночи у камина я, кажется, стала лучше слышать трещины.
— Хорошо, — сказала я. — Осмотрите комнаты. Потом кладовая.
— Потом обсудим.
— Значит, кладовая.
Капитан Орин, которого я не заметила у входа, вдруг сказал:
— Милорд, простите, но я бы на вашем месте согласился. Она всё равно найдёт способ.
Я повернулась.
Он стоял у двери кухни, опираясь плечом о косяк, и улыбался так, будто давно не видел ничего приятнее.
— Капитан, — холодно сказал Рейнар.
— Я молчу.
— Нет.
— Уже молчу.
Марта вручила ему кусок хлеба.
— Раз молчите, жуйте.
Орин взял.
— За это я вас люблю, госпожа Марта.
— Меня за хлеб все любят. Потом я открываю рот, и любовь проходит.
В кухне кто-то тихо рассмеялся.
Рейнар посмотрел вокруг.
Очень внимательно.
Мне показалось, он тоже услышал то, что услышала я: в Грейнхольме впервые за долгое время смех не испугался сам себя.
А потом очаг хлопнул.
Громко.
Из зелёного пламени вылетело что-то тёмное, маленькое и раскалённое. Оно ударилось о каменный пол, покатилось, оставляя дымный след, и остановилось у моих ног.
Все замерли.
Я наклонилась.
— Не трогайте, — резко сказал Рейнар.
Но я уже присела.
На полу лежало кольцо.
Обугленное, почерневшее, с расплавленным краем. Когда-то оно было тонким, изящным, женским. На месте камня осталась только тёмная пустота, но внутри оправы ещё тлел слабый изумрудный свет.
Я не коснулась его.
Только посмотрела.
И вдруг услышала не ушами — кожей, костями, сердцем:
Женский смех.
Потом крик.
Потом шёпот, такой слабый, что он почти рассыпался в золе:
“Верни…”
Рейнар подошёл ко мне очень медленно.
Его лицо стало белым.
Не бледным — именно белым, как первый снег на могильной плите.
— Отойдите, — сказал он.
Я подняла на него глаза.
— Это её?
Он не ответил.
И ответил всем своим молчанием.
Марта перекрестилась по-кухонному: большим пальцем коснулась лба, губ и сердца.
Сивка тихо всхлипнула.
Кайр Норн у двери выглядел так, словно сейчас рухнет.
А кольцо первой жены Изумрудного дракона лежало у моих ног, дымилось на каменном полу и светилось так, будто огонь только что вернул его не из очага.
А из чьей-то смерти.
Глава 4. Портрет Элианы
Кольцо лежало на полу между мной и Рейнаром.
Маленькое, обугленное, почти жалкое — и оттого страшнее любой драконьей клятвы. От него поднимался тонкий дымок, пахнущий не металлом и не гарью, а мокрыми цветами, которые слишком долго простояли в закрытой комнате.
Никто не двигался.
Даже кухня, ещё минуту назад живая, шумная, пахнущая хлебом и маслом, замерла так, будто нас всех накрыли стеклянным колпаком. Поварята перестали дышать. Пинна вцепилась пальцами в край стола. Сивка смотрела на кольцо огромными глазами, полными такого ужаса, будто это не украшение первой жены выкатилось из очага, а сама покойница решила прийти к завтраку.
Рейнар стоял рядом со мной.
Слишком близко.
Я чувствовала жар его тела, но сам он казался ледяным. Лицо без кровинки, губы сжаты, зелёные глаза потемнели почти до чёрного. Внутри зрачков метнулась узкая вертикальная щель — и исчезла.
— Все вон, — сказал он.
Тихо.
Так тихо, что приказ прозвучал не громче падающей золы.
Но кухня сорвалась с места. Поварята, служанки, мальчишки с дровами — все ринулись к дверям, стараясь не толкаться
