Не на ту напали. - Людмила Вовченко

Муж выпрямился так резко, что каблук сапога стукнул по полу.

— Ты обвиняешь нас?

— Я делюсь наблюдениями.

— Ты несёшь вздор!

— Конечно. Женщины всегда несут вздор, когда вы не хотите слышать правду.

Он резко отвернулся к камину. Ника увидела, как напряглись мышцы на его шее под воротником рубашки. Красивые мужчины ужасно не любят, когда их не боятся. А он привык, что эта — прежняя, Элеонора — его боялась. Значит, контраст его сейчас одновременно злил и сбивал.

Свекровь между тем смотрела на Нику не мигая.

— Ты стала очень язвительной после удара.

— Возможно, у меня сотрясение и резко улучшился характер.

— Не шути.

— А вы не врите, — ответила Ника.

Тон у неё был всё таким же спокойным. Именно это и действовало. Она хорошо знала по опыту: крик — это подарок для таких людей. Они умеют отвечать на истерику. А вот на спокойствие — хуже.

Свекровь наконец слегка наклонила голову.

— Чего ты хочешь?

Вот. Уже лучше.

— Сначала? Правды. Потом — чаю. Потом, вероятно, покоя. Но с первым пунктом у нас особенно плохо.

— Ты не в том положении, чтобы требовать.

— А вы не в том положении, чтобы меня учить вежливости после того, как ваш сын распускает руки.

— Он поставил тебя на место.

— О, так это у вас семейная педагогика. Боже, как трогательно. А если я не усвою материал, он меня ремнём? Или вы предпочитаете что-то более изысканное — например, столкнуть с лестницы ещё раз?

На этот раз свекровь медленно втянула воздух носом. Её взгляд стал острее. Она была опаснее сына — именно потому, что не теряла самообладания. Муж мог ударить, если его зацепить. Эта могла улыбнуться, договорить фразу и потом тихо отравить человеку целый год жизни.

Ника это понимала и, вопреки разуму, чувствовала почти азарт.

— Ты говоришь вещи, о которых пожалеешь, — сказала свекровь.

— Я уже была замужем за одним самоуверенным красавчиком, — отозвалась Ника. — Теперь у меня иммунитет.

Она сама не ожидала, что скажет это вслух. Но удержаться не смогла. Муж нахмурился, не поняв. Свекровь, конечно, тоже. И именно это принесло Нике короткое, почти детское удовольствие.

— О чём ты?

— Ни о чём. Просто сравнила пейзаж.

Марта вернулась прежде, чем кто-то успел продолжить. На подносе дрожали чашка, чайник, молочник и маленькая тарелка с сухим печеньем. Ника почти растрогалась: даже в аду женщины всё равно приносят чай.

— Сюда, — сказала она.

Марта поставила поднос на низкий столик рядом.

Чай пах бергамотом, крепко заваренным листом и немного — дымом от камина. Ника взяла чашку. Рука слегка дрогнула, но она удержала. Глоток обжёг губы. Зато тёплая горечь сразу чуть прояснила голову.

— Спасибо, — сказала она Марте.

Та так растерялась от благодарности, что едва не уронила ложечку.

Свекровь всё это видела. И Ника поняла, что каждое её «спасибо», каждое «сядьте», каждое обращение к прислуге будет здесь тоже политикой. Ничего. Она умела жить в системах, где всё — политика.

— Итак, — сказала она, поставив чашку. — Вернёмся к бумаге.

Свекровь на секунду застыла.

Муж медленно повернул голову.

Вот и попала.

Ника внутренне отметила: Хорошо. Даже очень хорошо.

— К какой бумаге? — слишком ровно спросила свекровь.

— Той самой, которую я не подписала до падения, — ответила Ника. — Или вы думали, что служанки глухие?

Марта побелела так, будто её сейчас саму собирались уронить с лестницы.

Муж резко сказал:

— Марта, выйди вон.

Ника не повысила голос.

— Осталась.

Девушка замерла посреди комнаты, беспомощно переводя взгляд с одного на другого.

Ника сделала маленький глоток чая.

— Итак. Что за бумага?

Свекровь улыбнулась.

Ах, как же это была красивая улыбка — тонкая, воспитанная, почти светская. И совершенно ядовитая.

— Пустяки. Дела семейного свойства. Ты плохо себя чувствовала и отказалась в них вникать.

— А теперь чувствую себя достаточно плохо, чтобы очень заинтересоваться.

— Это не твоё дело.

— Если на бумаге стоит моя подпись, то боюсь, как раз моё.

Муж подошёл ближе, навис над ней. Любая другая женщина на этом месте, вероятно, вжалась бы в кресло. Ника только подняла на него глаза и подумала, что, если не знать, какой он внутри, можно было бы наделать очень глупых ошибок. Лицо у него было именно из тех, на которые женщины потом годами списывают собственные унижения: красивое, уверенное, будто обещающее защиту. А потом выясняется, что защищать он может только мать — от того, чтобы мир не перестал крутиться вокруг неё.

— Ты не в состоянии разбираться в делах, — сказал он.

— Тогда удивительно, зачем вам вообще понадобилась моя подпись.

Он открыл рот. Закрыл. Посмотрел на мать.

Ника чуть не рассмеялась.

Ну надо же. Даже ответить без мамы не может.

Свекровь поняла, что она увидела. И это её разозлило сильнее, чем любая шпилька.

— Бумага касалась небольшого займа, — сказала она. — Дом требует расходов. Мы действуем для общего блага.

— Какого милого общего блага? — спросила Ника. — Того, при котором вы решаете за меня, а я только киваю?

— Ты жена.

— И что? У жён здесь вместо мозга декоративная вата?

Марта резко опустила голову. На этот раз явно чтобы скрыть улыбку.

Свекровь произнесла ледяным тоном:

— Если бы ты вела себя как жена, подобных разговоров не возникло бы.

— Если бы