Зверь без сердца - Наталья Александровна Буланова
Я замираю, парализованная шоком и той чисто животной силой, что исходит от него волнами. Весь мир сплющивается, сужается до размеров этого кабинета. До давящей жары его тела, впивающейся в меня даже сквозь одежду. До ошеломляющего, противоречивого вкуса – прохладной мяты и чего-то глубокого, дикого, первозданного, что является его частью. Таким вкусом может пахнуть ураган или удар молнии в сосну.
Сердце выскакивает из груди, бешено колотясь где-то в горле, пытаясь вырваться наружу.
Я перестаю дышать. Не могу сделать вдох, легкие отказываются слушаться.
Где-то в глубине сознания, словно из-под толстого слоя ваты, доносится отчаянный сигнал мозга: «Сопротивляйся! Оттолкни! Укуси!»
Но мое тело становится предателем. По спине, вопреки всему, бегут не мурашки страха, а волны странного, густого расслабления, будто меня окунают в теплую воду. А внизу живота, наоборот, закручивается тугой, горячий и постыдный вихрь. Это так неправильно, так унизительно – реагировать на насилие пробуждением.
«Он же незнакомец! Маньяк! Похититель!» – кричит внутри меня голос разума.
Я собираю всю свою волю в кулак – в буквальном смысле. Мои пальцы сжимаются, и я начинаю молотить ими по его груди, по непробиваемым мышцам плеч.
Это как биться о скалу. Я пытаюсь отвернуть голову, чтобы разорвать этот жгучий, одурманивающий контакт, но его ладонь, огромная и сильная, крепко держит мой затылок, не давая мне ни малейшего шанса на отступление.
Он отрывается так же внезапно, как и начал. Его дыхание тяжелое и хриплое, грудь вздымается. Но в его глазах нет и намека на страсть или упоение. Они пылают холодным яростным огнем. В них читается свирепое недоумение, злость и какая-то первобытная ярость. Он словно ставит жестокий эксперимент и получает результат, который не просто удивляет его, а взрывает изнутри.
– Черт, – выдыхает он хрипло, отступая на шаг и проводя рукой по лицу, смахивая несуществующую влагу.
Его голос звучит надтреснуто:
– Твою мать…
Я прислоняюсь затылком к прохладной деревянной двери, ловя ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Губы горят, распухают и пульсируют, будто обожженные.
– Вы… вы с ума сошли? – шепчу я, и мой голос дрожит ровно так же, как подкашиваются колени.
Он смотрит на меня, но не как на девушку, которую только что страстно целовал, а как на неразрешимую загадку. С тем же самым отвращением, с которым отворачивался в машине к открытой форточке.
Меня задевает, колет это. Я с силой провожу тыльной стороной ладони по губам, демонстративно стирая его след, его вкус. Пытаюсь стереть и память о предательской реакции собственного тела.
Вру, конечно. Но он-то не должен этого знать.
Внезапно он резко, почти срываясь с места, разворачивается. С низким звериным рычанием, исходящим из самой глубины груди, опрокидывает рукой огромный стеллаж с папками. Тот с грохотом рушится на пол, разбрасывая бумаги веером.
И вот он уже у массивного дубового стола, упирается в него руками, и из его горла вырывается еще один приглушенный, сдавленный рык – звук загнанного в угол яростного зверя.
В голове у меня звучит отборный, многоэтажный мат моего отца – тот, что он выдал, когда уронил молоток себе на ногу. Я никогда не думала, что повторю эти слова, но не нашла бы других, которые точнее отражали бы мое текущее состояние.
Я нащупываю позади себя ручку, надавливаю на нее всем весом и буквально вываливаюсь в коридор, тут же разворачиваюсь и напираю спиной на створку, словно могу удержать его силой в кабинете.
Наивная! Он вдвое больше и, несомненно, вдесятеро сильнее меня.
Но в обоих концах длинного коридора стоят его люди, а прямо напротив, прислонившись к стене, застывает Эмма с двумя безразмерными здоровяками.
Я останавливаю на них растерянный взгляд. Бежать? Куда?
Губы пылают, сердце колотится где-то в ушах, заглушая все другие звуки, а в памяти стоит тот жуткий, нечеловеческий рык.
Эмма и охранники смотрят на меня с нескрываемым жутковатым интересом. Я чувствую, как горит все лицо – наверное, я алее самого спелого помидора.
– Все хорошо? – спрашивает Эмма с наигранной доброжелательностью, будто мы просто случайно встретились у лифта.
Они прекрасно слышали грохот и рыки. По их напряженным позам и слишком отстраненным взглядам это прекрасно видно. Теперь они словно каждым мускулом настороже.
Я лишь бессильно мотаю головой в ответ, не в силах выдавить из пересохшего горла ни звука.
Что это вообще было?
В один момент он допрашивает меня как шпионку, а в следующий набрасывается с поцелуем, который больше похож на попытку меня поглотить.
Неожиданно из-за двери раздается оглушительный глухой удар – словно кувалда врезается в стену.
Я вздрагиваю и отпрыгиваю от ненадежной защиты двери, прижимаясь спиной к холодной стене напротив.
– Ладно, лучше тебя проводить. – Эмма бросает быстрый оценивающий взгляд на дверь кабинета, и вся ее наигранная легкость испаряется, сменяясь деловой жесткостью. – Еф!
Она зовет очень тихо, и я сомневаюсь, что он услышит. Но не проходит и трех секунд, как из-за угла появляется одноглазый помощник. Он молча подходит и вопросительно смотрит на Эмму.
– Я отведу ее в комнату. А ты… – Она многозначительно кивает на дверь, за которой воцаряется зловещая, взрывоопасная тишина.
Еф молча кивает, его лицо становится каменным и непроницаемым. Он встает в стойку напротив двери, превращаясь в живую одноглазую статую охраны. Я же плетусь за Эммой и постоянно оборачиваюсь на звуки ломающейся мебели и дикого рычания.
Мне нужно бежать. Сию же секунду. Пока этот сумасшедший не передумал и не решил продолжить свой «допрос».
Глава 14
Эмма так быстро идет впереди, что можно сказать – бежит. За моей спиной нарастает грохот из кабинета Александра. У меня создается полное ощущение, что туда впустили стадо бизонов и они сейчас не оставят там камня на камне.
И тут вдруг рык сменяется протяжным воем, от которого я импульсивно пригибаюсь, а Эмма и вовсе распластывается ковриком по полу.
Тут что, держат диких зверей?
Я вижу двух здоровяков, что шли поодаль от нас, и они тоже оказались прижаты к полу.
Я на корточках добираюсь до Эммы и вижу, что ее лицо искажено гримасой боли.
– Что такое? Вам помочь?
Пальцы девушки растопырены, ногти впиваются в пол так, что если бы были когтями – пробили бы дыры.
– Вам больно? Что я могу сделать?
