Альфа: право первой ночи - Мила Дуглас

— Прекрати…

— Не ври себе. Твой зверь уже принял меня. Следующий этап — когда человеческая душа перестанет сопротивляться. Я хочу, чтобы ты умоляла меня. Ну же, мышонок. Давай.

— Никогда! — кричу я.

Он впивается в мои губы поцелуем, грубым, властным, заставляющим открыться. И что-то во мне ломается, сорвается с цепи. Мои ноги сами обвивают его талию. Он немного приподнимает меня и легко расстегивает ширинку, спускает брюки, и...входит в меня, припечатывая к стене. Это уже не желание. Это какой-то ядерный взрыв взаимной ненависти и неистового, животного притяжения. Лиам кусает мою шею, целует, и я отвечаю тем же, пока мир не сплющивается в белую вспышку. Он кончает со стоном, уткнувшись лицом мне в плечо.

— Ты мое единственное безумие, сладкая, — шепчет он, и голос его такой хриплый, почти оборотный в его зверя вызывает отклик у моей волчицы.

Я держусь за него, в шоке от того, что мое тело отвечает ему так. От стыда, что мой зверь уже готова запрыгнуть на него и заполучить этого ужасающего мужчину. От огня, который все еще пылает в жилах. Лиам осторожно опускает меня, но обнимает, притягивая к себе.

— Ты моя. Навсегда. Маленькая полукровка.

* * *

Через несколько дней, во время общего сбора стаи, это случается. Глеб, сын Урсу, с лицом, искаженным горем и подозрениями, прорывается сквозь толпу прямо ко мне. В его глазах видно, что он догадывается, осознает кто убил отца. Он видел меня в ту ночь. Чует правду.

— Полукровка-убийца! — рычит он, и его рука уже преображается, когти выходят наружу.

Я замираю, парализованная ужасом. Разоблачение. Смерть.

Но тень падает между нами. Лиам. Он не оборачивается в зверя. Просто бросается вперед, принимая удар на себя. Когти Глеба с гулким звуком рвут ткань и плоть на его спине. Лиам даже не вскрикивает. Он лишь разворачивается и с такой силой бьет Глеба в челюсть, что тот отлетает на несколько метров, теряя сознание.

В наступившей тишине слышно только тяжелое дыхание Лиама. Его рубашка быстро пропитывается темно-красным.

Это не героизм. Это молниеносная, безжалостная защита своей тайны. Своей собственности. Но для меня это становится щелчком. Переломом.

Он — единственная стена между мной, интригами стаи и верной смертью. Стена, которую я ненавижу. Но стена, которая теперь истекает кровью, защищая нашу общую ложь.

Позже, в наших покоях, я молча обрабатываю ему раны. Лиам сидит на краю кровати, склоняя голову, мышцы спины вздрагивают при прикосновении антисептика.

— Жалеешь меня, мышонок? — бормочет он, не оборачиваясь. В его голосе сквозит усталая насмешка.

— Жалею, — тихо говорю я, и это действительно правда. Первая искренняя жалость к нему. Не к мужу, не к мучителю. К одинокому хищнику, загнанному в угол собственной игрой и вынужденному подставлять спину.

Он оборачивается, ловит мой взгляд. В его янтарных глазах нет ни злобы, ни триумфа. Есть лишь та же усталая решимость, что и у меня. И странное, хрупкое понимание.

В этой тишине, над свежими шрамами, в ожидании следующей атаки из тени, рождается что-то иное. Не любовь. Не прощение.

Признание. Признание силы, злости и абсолютного, безумного одиночества друг друга. Мы еще пока враги. Но мы в то же время и союзники в самой страшной из войн — войне за собственное выживание. И в этой войне предательство одного неминуемо ведет к гибели обоих. И даже их семей.

Глава 11. Лиам

Боль на спине пульсирует тупой, постоянной волной. Она напоминает о каждой секунде того мгновения, когда я подставил спину под когти Глеба. Не ради благородства. Ради тишины. Чтобы его обвиняющий крик захлебнулся, не успев сорваться.

Я лежу на животе, чувствуя, как под повязкой тянется плоть. И чувствуя ее. Ее тихое присутствие в комнате, осторожное, как шаги маленькой мышки из норки, когда рядом притаился кот. Последние дни она ухаживает за раной молча, с сосредоточенной серьезностью, в которой нет ни прежней ненависти, ни страха. Появляется какая-то новая, тяжелая решимость.

Я открываю глаза. Она сидит у окна, смотрит на темнеющий лес. Профиль ее такой красивый на фоне заката.

— Ааа, Мара.

Она оборачивается. Ждет приказа, насмешки, чего угодно.

— Сядь ко мне. Поговорим.

Она медленно подходит, садится на край кровати, сохраняя дистанцию. Ее поза сохраняет настороженность, но больше она не закрывается.

— Луп и Анна, — начинаю я, глядя в потолок, подбирая слова, которые никогда не говорил вслух. — Это раковая опухоль этой стаи. Они вросли в ее плоть, когда мой отец ослабел от горя после смерти матери. Анна пришла не случайно. А Луп… он всегда был тенью, но при ней стал кулаком.

Я поворачиваю голову, ловлю ее взгляд внимательных глаз, смотрящих на меня с недоверием.

— Макс погиб из-за них. Из-за несчастного случая. Не он должен был быть в тот день на мотоцикле.

Горький привкус поднялся к горлу из-за собственной глупости, что когда-то верил, что нет никаких тайн, что все порядке в нашей стае.

— Я должен закончить то, что начал уже давно, с самого детства, после того как умерла мама и быстро ушел отец. Очистить стаю. Или сгореть, пытаясь.

Она молчит, обдумывает. Потом спрашивает тихо голосом, от которого в сердце все стягивается в пульсирующий узел:

— А я в этой игре кто? Пешка, которую ты двигаешь на доске под свое настроение?

Я приподнимаюсь на локтях, игнорируя боль в спине.

— Я знаю, кто ты в моей игре. Ты моя жена, та, что предопреленна мне судьбой. Та, что терпела мои выходки. Та, что плакала, когда я делал тебе больно. И я знаю, что ты хочешь выжить. И ты хочешь, чтобы выжил твой брат. А я — единственная стена, которая сейчас держит на себе и твою тайну, и их подозрения. Но стена с трещинами. Мне нужны глаза и уши там, куда меня не пустят.

Она морщит лоб, маленькой нежной ладошкой проводит по другой, обдумывает каждый шаг.

— Что нужно?

— Женские места. Сначала кухня. Прачечная. Места, где болтают женщины из клана, подруги Анны. Они тебя пока не боятся. Видят только новую, молодую жену Альфы, полукровку, которая пытается вписаться. Используй это. Слушай. Запоминай. Любые мелочи. О поставках. О визитах чужаков. О том, что говорят про смерть Лупы, когда думают, что их не слышат.

Мара смотрит на меня широко открытыми глазами. Не с ужасом. С оценкой.

— Ты хочешь, чтобы я шпионила для тебя.

— Я хочу, чтобы ты собирала информацию для нас. Для