Проклятие египетского жреца - Рацлава Зарецкая
— Мда-а, — протянула я, глядя в потолок гробницы.
В ответ послышался тихий вздох Амира.
— Сколько уже прошло времени? — поинтересовалась я.
Амир приподнялся и взглянул на песочные часы.
— Почти сорок минут.
— Серьезно? А мне казалось, что скоро утро.
— До утра еще далеко.
— Ясно.
И снова мертвое молочение. Просто мертвячье. Мертвее, блин, некуда! И где этот цокающий и хрюкающий поросенок, когда он так нужен?
— Помнится, у тебя была масса идей, как провести с мужчиной ночь, — нарушил молчание Амир.
— Была, — кивнула я, продолжая тупо пялиться в потолок. Смотреть на жреца было не то чтобы неприятно, а почему-то неловко. Меня вообще со всех сторон сковала дурацкая неловкость, которую я не испытывала с тех пор, как призналась в любви однокласснику, который отшил меня, назвав толстой, а потом всем своим друзьям наврал о том, как он после уроков лишил меня девственности в организаторском кабинете. Скотина конопатая!
— Тогда почему мы просто лежим и почти не говорим? Так задумано?
— Да, так задумано! — Я зачем-то все-таки посмотрела на жреца и тут же отвела взгляд.
Все же он был слишком близко и его лицо хорошо подсвечивалось. Сложившийся в голове легкий романтический образ разом рухнул. Каким бы обаятельным не был Амир, он все еще был мертвым — и при ближайшем рассмотрении это было очень сильно заметно.
— Значит, просто лежим до утра?
— Да.
— Хорошо. — Жрец не стал спорить.
Накрывшись темным покрывалом, он сложил руки на груди как настоящая мумия и закрыл глаза.
— А где твой саркофаг? — внезапно поинтересовалась я.
Амир приоткрыл один глаз, который скосил в мою сторону.
— В соседнем помещении, а что?
— Почему ты не спишь в нем?
— Это неприятно.
— Мумии обычно спят в своих саркофагах. Даже ожившие, — тоном знатока заявила я.
— И где ты об этом узнала?
— В мультике про Тутенштейна.
— Тутен-кто? — не понял жрец.
— Штейн! Мультик такой у нас есть, типа нарисованная ожившая история. Про фараона, который умер, а потом воскрес. Он, кстати, на тебя похож, тоже живая мумия. Только мелкий. — Я хихикнула и добавила: — Так что ты тоже в каком-то роде Тутенштейн. Вернее, Амирштейн. Блин, звучит прямо как немецкое ругательство.
Я рассмеялась еще громче. Потеряв контроль, даже пару раз хрюкнула, чем вызвала у Амира полнейшее удивление.
— Ты что, наполовину поросенок? — спросил он, глядя на меня точно так же, как смотрел, когда я демонстрировала ему свою перепачканную шоколадом руку.
— В каком-то роде, — перестав безудержно смеяться, призналась я. — Рождена в год свиньи.
— Это как?
Пришлось объяснять жрецу, как устроен наш календарь. Узнав о том, что все люди в моем мире рождаются в год разных животных, жрец издал протяжное «мда».
После этого разговор как-то плавно перешел к еде — я рассказала про год петуха и вспомнила аппетитную курочку гриль, которую иногда покупала на ужин в местном супермаркете. Я поведала Амиру про роллы, пиццу, бургеры и остальные виды фастфуда, на который, признаюсь, была падка моя душонка. Амир слушал с неподдельным интересом и под конец попросил подробнее рассказать про кока-колу — уж очень его удивило наличие в моем мире сладкой черной жидкости, которая не только годится для питья, но еще и может вывести некоторые пятна, известь и ржавчину.
Так, за разговорами, настало утро — песочные часы полностью осыпались, а свет от горящих с помощью магического огня факелов значительно уменьшился.
— Ну что, ощущаешь какие-то изменения? — спросила я, внимательно рассматривая жреца.
— Не особенно. Разве что кажется, будто сил немного прибавилось.
— Это потому что ты полежал, — со вздохом заметила я.
Увы, простая болтовня не прокатила.
— Завтра попробуем снова. — Амир встал с постели и с неприятным треском размял конечности. Звук был таким, будто выкручивали сухие ветки. — Начнем разговаривать сразу и постараемся не молчать.
Я согласно кивнула, с трудом подавляя зевок. Это не укрылось от Амира.
— Тебе надо поспать, моя странная иномирянка, — произнес жрец с удивительно ласковой улыбкой.
На несколько секунд он задержался у постели, как-то странно глядя на меня. Я тоже не сводила с него внимательного взгляда. В приглушенном свете факелов Амир снова выглядел почти как живой.
— До следующей ночи, — прошептал он и, развернувшись, быстро направился к выходу из гробницы.
8
Три ночи подряд я чесала языком как футбольный комментатор, рассказывая Амиру о своем мире все самое интересное (а под конец третьей ночи уже и не самое интересное). К моему удивлению, жрец с неподдельным увлечением слушал меня, задавал вопросы и иногда рассказывал о том, как устроен его мир, сопоставляя его с моим.
Постепенно к болтовне прибавилось еще и обжиралово. Причем натуральное такое обжиралово — Фарух со своими разбойниками доставлял множество свежих и невероятно вкусных фруктов, которыми я никак не могла наесться.
К исходу третьей ночи Амир спросил:
— Тебе не надоели фрукты? Может, попросить у Фаруха что-то посущественней?
— Например? — Я зевнула и слипающимися глазами посмотрела на жреца. То ли свет падал иначе, то ли у меня взгляд от усталости замылился, но казалось, что цвет его лица стал менее жутким. Совсем немножечко.
— Например, почему бы нам не устроить полноценный ужин с вином и мясом?
— Звучит здорово. — Накрывшись покрывалом, я прижалась к Хрюше, который прыгнул на кровать сразу же, как с нее встал Амир.
Поросеночек довольно захрюкал, чем вызвал у Амира недовольную гримасу. Жрец перестал бояться Хрюши, но вместо этого начал меня к нему сильно ревновать, что дико меня забавляло.
— Почему ты ко мне не прижимаешься так, как к нему?
— Потому что прижиматься к трупам неприятно, — пробормотала я, проваливаясь в сон. Тепло, исходящее от Хрюши, действовало для меня как литр крепко заваренной ромашки — сразу же клонило в сон.
Однако поняв, что я сказала вслух обидные слова, спать мне сразу же расхотелось. Я резко приподнялась и испуганно посмотрела на жреца. Выражение его лица было мрачным.
— Прости, я вовсе не то хотела сказать, — промямлила я.
— На правду не обижаются, — холодно произнес жрец. Лицо его, которое казалось мне посветлевшим, снова стало мрачным. — Ты права. Спать с трупом — это мерзко. Я просто… никак не могу привыкнуть к тому, чем стал…
Его слова, полные горечи, отозвались в моей душе тупой пульсирующей болью.
— Да говорю же, я не то имела ввиду…
Жрец отвел от
