Альфа: право первой ночи - Мила Дуглас

Мне от ее слез становится плохо. В горле встает ком. Я ненавидела их три года за их слабость. А сейчас вижу, как она съела их изнутри, оставив только эти выцветшие оболочки, эти испуганные глаза.

— Он приказал, — сквозь зубы говорит отец. Кусает собственную губу до крови, маленькая алая точка проступает на сухой коже. — Дал адрес и велел ехать за тобой. Ты знаешь, как он… Он Альфа теперь, Мара. По-настоящему. Совет ему подчиняется. Все подчиняются.

— Я — нет, — шепчу я. Но это уже не уверенность. Это последняя крепость которая крошится под тяжестью их присутствия, под этим молчаливым ужасом, что они принесли с собой в мой маленький, пахнущий кофе мир.

И тогда говорит страж.

Он делает один шаг вперед, обходя родителей, словно это не живые люди, а просто какая-то мебель. Оборотень огромный. Его тень накрывает стойку и меня. В кафе пахнет уже не едой и кофе, а хвоей, морозом и холодной мужской уверенностью — запахом дома, который перестал быть домом.

Он смотрит на меня не с ненавистью. С безразличием. Курьер приехал забрать посылку.

— Тогда, полукровка, — говорит он тихо, но так, что каждое слово врезается мое сознание, — твой братик будет на воспитании у Лиама.

Воздух вырывается у меня из легких с тихим стоном. Весь мир переворачивается и уходит из-под ног.

Братик. Мой Мэттью. Ему было пять, когда я сбежала. Рыжий, веснушчатый карапуз, так похожий на папу, с глазами-васильками от мамы. Беззащитный. Уязвимый. Любимый.

— Он… тоже полукровка, — выдыхаю я, и это звучит как детский лепет. — Законы стаи на него не распространяются… Мы живем по человеческим законам.

— Распространяются, — безжалостно отрезает мои мысли страж. — Если он живет на нашей территории. Под нашей защитой. Которую Альфа может отозвать. Или… пересмотреть условия.

Я представляю это. Мой брат в доме Лиама. Того, кто умеет ломать не только кости, но и душу. Который ненавидел меня отчасти и за то, что в моей жилах течет человеческая кровь. Что станет с полукровкой-малышом? С мальчиком, даже если он не церемонился со мной, девочкой?

У меня подкашиваются ноги. Я хватаюсь за край стойки, чтобы не упасть, и роняю кружку. Влажная столешница, звон от разбившейся чашки и реальность самого кафе, где меня зовут Марла, где я разношу заказы, где у меня есть своя банка с чаевыми, — плывет перед глазами. Моя свобода — короткий миг сна. Быль и не быль.

Мама рыдает уже громко, прикрывая лицо руками. Отец смотрит на пол, его челюсть ходит ходуном, желваки двигаются от ярости и невозможности что-то исправить.

Страж ждет. Его глаза — темные, звериные — изучают мое лицо, ловят момент, когда последняя надежда погаснет.

— Ну что, невеста Альфы? — спрашивает он. И в его голосе впервые проскальзывает усталое понимание. Он знает ответ. И я знаю.

В моем рту горький привкус поражения. Так оно и должно было закончиться. Птичку вернут в клетку на потеху хозяину. Я отвожу взгляд от него, смотрю на маму. На ее согнутую, трясущуюся спину. На папу, который не может защитить ни ее, ни сына, ни меня. Никого.

Я бросаю тряпку на столешницу, медленно вытираю руки о черный фартук. Этот простой, привычный жест прощания с той, кем я была последние три года.

— Сейчас переоденусь и соберу вещи, — говорю безжизненным голосом. — Минутку.

— Мара, — бросает мне в спину страж. — И давай без глупостей.

Молча киваю и ухожу наверх, туда, где еще тлеет моя придуманная свобода. К той, кем я уже никогда не буду. Потому что выбора у меня не было. А его никогда и не было.

Глава 3. Лиам

Они приводят ее, как я и приказывал. Без цепей, без синяков — только бледность на лице и эта давящая тишина вокруг нее, будто она принесла с собой морозный воздух из того жалкого человеческого мирка.

Я стою у камина, спиной к огню. Пусть видит меня в свете пламени. Пусть помнит, кто здесь — огонь и кто будет лизать ступни моему маленькому мышонку. В прямом и переносном смысле.

Дверь в кабинет моего отца — мой кабинет теперь — закрывается за ее спиной с глухим щелчком. Она не смотрит на меня сразу. Ее взгляд скользит по стеллажам с книгами, по темному дереву стола, по шкуре медведя на полу. Пытается вспомнить, ищет защиту у призрака. Но Макса больше здесь нет.

— А вот и моя беглянка, — говорю я почти ласково. От этого контраста она вздрагивает и наконец поднимает глаза. Ее голубые глаза как омут. Сейчас зрачки расширены от адреналина. От страха. Хорошо, так проще с ней говорить. — Знаешь, ты изменилась, мышонок.

Она не стала изящной леди. Она стала… острее. Угловатой. В позе — готовность отпрыгнуть, в глазах — сталь, которую я в ней не помнил. Другая. Дикая, горячая, и теперь только моя. Это меня заводит. И бесит, что она непокорно слушает меня, а пытается защититься.

— Как ты меня нашел? — ее голос хриплый, будто она не говорила целыми днями. — И зачем тронул мою семью?

Вопросы задает. Интересно. Она училась держать удар.

— Ты почувствовала себя взрослой, самостоятельной, — отхожу от камина, делаю неторопливый шаг к ней. Она не отступает. Браво. — Надо было тебе напомнить, а то ты забыла, кому принадлежишь.

— Ты мне не хозяин, — выстреливает она. Щеки покрываются пятнами гнева. Живая. И очень жгучая как кайенский перец.

Хищно улыбаюсь и двигаюсь медленно к ней.

— Это мы сейчас исправим, — подхожу к двери, открываю и говорю Тони, моей правой руке в стае, стоящему у двери как тень. — Тони, все готово к ритуалу и свадьбе?

За своей спиной слышу резкий вдох, мышонок в западне. Мышонок волнуется. Сердечко учащенно бьется: тук-тук-тук.

— КАКОЙ ритуал? Какая свадьба? — ее голос срывается на крик. Она делает шаг ко мне, кулаки сжаты. — Я невеста Макса! Он погиб! Все, я больше ничья невеста!

Я медленно поворачиваюсь к ней, давая ей увидеть все — холод в глазах, полное отсутствие сомнений.

— Неужели… это ты так решила, дорогуша? — растягиваю слова, наслаждаясь каждой секундой ее ужаса. — Совет дал мне право на тебя после Макса. Право и долг. И моли всех богов, чтобы оказаться невинной. — Делаю паузу, давая этим словам просочиться в самую глубь, отозваться ледяным эхом. — Иначе тебя и твою семью ждет