Фэнкуан: циклон смерти - Женя Дени
— Уходим… — как-то глухо сказал он, беря свою подругу под локоть и чувствуя, как она дрожит.
Они вышли из туалета, перешагивая через тела и осколки.
— Что тут произошло? — спросила она, оглядывая заваленный коридор, который превратился в руины.
— Насколько я понимаю, в здание влетел самолёт, — ответил Илья.
— Господи… Как?
— Ты это у меня спрашиваешь? — он удивился. — Сейчас не до этого, Жан. Давай, туда.
Он кивнул в сторону узкого прохода, через который протискивался сам.
— Я полезу первый, ты за мной. Сама можешь идти? Я тебя подхвачу, если что.
— Да, да, я могу… — ответила Жанна, вытирая слёзы и стараясь дышать ровнее. — Я могу. А почему... У тебя кровь? Ты сильно пострадал?
— Да шнобелем приложился и грудаком похоже... А так я бодрячком...
***
— Оляяя! Лёёёёняяяя! — Руслан продолжал искать своих малышей, продираясь сквозь дым и завалы, не обращая внимания на боль, на крики раненых, на стрельбу, которая то стихала, то вспыхивала где-то вдали.
Обойдя огромную груду обломков, он вдруг увидел своего сына, тот стоял спиной к нему, почему-то один, не шевелясь, словно статуя, в окружении разрушений.
— Лёнька! Лёня! Сынок! — закричал Руслан, и, несмотря на острую боль в боку, ускорился, чуть ли не побежал к нему, спотыкаясь о куски бетона и арматуру.
Лёня не отвечал на его крики, просто продолжал смотреть перед собой, не оборачиваясь. Сердце Руслана оборвалось, когда он подбежал ближе и увидел, что сын цел, жив, но взгляд у него какой-то стеклянный и потерянный. Руслан упал на колени рядом с ним, схватил за плечи, развернул к себе, вглядываясь в бледное, перепачканное пылью лицо.
— Лёнь, Лёнька! Где Оля? Где Оля, Лёнь? Где сестра?
Лёня сглотнул, в горле у него пересохло так, что было трудно говорить, и медленно, дрожащей рукой, показал пальцем перед собой.
Руслан повернулся и увидел маленькие ручки, торчащие из-под завала. Тонкие, детские пальчики, в пыли и крови, безжизненно лежали на бетонной плите, придавившей всё остальное.
У него затряслись губы, и всё лицо свело судорогой. Не вставая на ноги, прямо на коленях, раздирая их в кровь об острые камни, он подполз к завалу, не чувствуя боли, не чувствуя ничего, кроме леденящего ужаса.
— Оль? — позвал он дочку. — Оленька? Оль? Малышка, ты как? Малышка, отзовись…
Позади послышался женский истеричный визг, переходящий в утробный вой, но Руслану до него не было никакого дела. Весь мир сузился до этих маленьких ручек, до этого завала, до его дочери.
Лёня же обернулся на звук и увидел, как почти у самого входа двое мужчин навалились на женщину. Видно было плохо, сквозь дым и пыль мальчик лишь разглядел силуэты, сцепившиеся в жуткой схватке. Не так много военных выжило при крушении боинга, часть тех, кто выжил, дезертировала, бросив посты, часть была сильно ранена, часть контужена и не соображала, что происходит, и совсем мизерная часть была всё ещё боеспособна. Мужчина в порванном костюме биозащиты, поднял автомат и короткой очередью застрелил всех троих: двоих нападавших и укушенную ими женщину. Звук выстрелов эхом прокатился под обрушенными сводами.
Лёня сглотнул, провожая взглядом падающие тела, и повернулся к отцу.
Тот уже немного разгрёб завал, отбросил тяжёлые куски в стороны, не чувствуя, как срывает ногти, и смог вытащить тело Оли. Он говорил с ней так ласково, так нежно, как Лёня и не помнит, когда отец говорил с ним. С тех пор, как родилась Оля, мама и папа в основном вокруг неё и порхали, сюсюкали, носили на руках, а Лёньке доставались жалкие огрызки внимания, ну, по крайней мере, так ему казалось. К тому же отец стал намного строже, постоянно твердил, что Лёнька должен быть и вести себя как мужчина, оберегать сестрёнку, защищать её, подавать пример. Руслан растил Лёньку мужчиной, забывая о том, что мальчик всё ещё ребёнок, что ему тоже нужна ласка, что он тоже хочет, чтобы его пожалели, когда больно или страшно.
Сейчас этот ребёнок не осознавал всей тяжести произошедшего, он ещё не знал, что мамы больше нет. А то, что больше нет его сестры… Он понимал, видел её безжизненное тельце, но почему-то ничего, кроме странного, пугающего облегчения, не чувствовал.
Папа сидел на коленях, обнимая малышку и ревел навзрыд, крупные мужские слёзы градинами катились по его лицу, падая на её припорошённые пылью и пеплом щёчки, смывая грязь дорожками. Он гладил её по голове, по волосам, что-то шептал, раскачиваясь взад-вперёд, и Лёня никогда не видел отца таким.
— Пап… — Лёнька поёжился от холодного ветра, который внезапно ворвался в проломы стен, заставляя пыль кружиться в воздухе. — Я… я замёрз…
— Как? — Руслан поднял на него мокрые, красные глаза. — Как так вышло-то, Лёнь? Как?
— Так окна же разбиты… — Лёнька шмыгнул носом, не понимая, о чём спрашивает отец. — Ветер дует.
— Нет… — Руслан мотнул головой. — Почему? Как так вышло, что твоя сестра… — спина его затряслась от новых рыданий, он с трудом сдерживал себя. — Почему ты её не спрятал? Почему не уберёг? Я же тебе говорил… Я же просил… Почему так вышло, сын?
Лёня не знал, что ответить. Он просто стоял и смотрел на отца, на сестру, на свои грязные руки, и в голове у него было пусто, и только ветер завывал в этой пустоте.
Руслан посидел так ещё с минут пятнадцать, баюкая тело дочки, пока наконец не очухался, не понял, что у него остался ещё один ребёнок, что нужно как-то дальше жить, двигаться, спасать то, что ещё можно спасти. Он с трудом поднялся, качаясь, снял-таки с себя куртку, хотя было просто невероятно больно — кусок пластика по-прежнему торчал из его брюшины, и каждое движение отзывалось острой вспышкой боли.
— Накинь, — он протянул куртку сыну.
Лёня взял куртку, натянул на себя, утопая в ней, и проследил за взглядом отца. Тот смотрел куда-то в
