Силвервид-роуд - Саймон Крук
Ванслоу отпер исцарапанную входную дверь и пересек порог в нищету. Было время, когда в доме номер 30 царила уютная, пахнущая прачечной чистота, в нем обитали свет, жизнь и надежда. Теперь в пустых комнатах стоял удушливый запах лисьего меха, мочи и отбеливателя – Ванслоу давно перестал его замечать.
Протопав по облезлому коридору, он направился в кухню в глубине дома. Сдвинул защелку запертого холодильника, сунул в духовку десять куриных бедрышек и удалился в гостиную ждать, пока приготовится воскресный ужин.
Гостиная, как и другие комнаты дома номер 30, была обставлена скудно, без заботы об удобствах: всей мебели – телевизор, ходики и одинокое черное кресло, в которое и плюхнулся Ванслоу. Столы, стулья, диваны, шкафчики – все было изгрызено в труху его одичалой лисьей ипостасью. Перескакивая с канала на канал, Ванслоу не переставал наблюдать за ходом стрелки на стенных часах. От каждого «тик-так» у него костенели пальцы и ногти все глубже впивались в кресло. Стрелка переползла восьмерку. До Великого Превращения меньше двух часов.
Весь день он летал по больнице, перемещая пациентов из восточного в западное крыло. Поднимал увечных с каталки на кровать, успокаивал больных молчаливой улыбкой и отвозил умерших в морг. И собранность, и сочувствие давались ему большим трудом: в душе Ванслоу бушевала буря. Он цеплялся за работу как за спасательный плотик, напоминая себе, что значит быть человеком и быть добрым, но сегодня он как никогда остро ощущал терзавшие сердце когти. Потому что сегодня наступала годовщина – из тех, которые не празднуют.
День в день три года минули с первого превращения; 150 воскресений, отбытых заложником лисьей ипостаси. Под вопли телевизора Ванслоу ушел в себя, перенесся в ту роковую ночь.
Весь день наползали темные тучи, обещавшие разразиться грозой. Ванслоу не замечал небес за звонким пением сердца. В те выходные он собирался сделать предложение Шери, его любимой, жившей у моря. Задержавшись на смене, по дороге из Даймчерч он решил срезать дорогу по темному проселку, и тут гроза исполнила обещание. Когда дождь камешками застучал по ветровому стеклу, его «мини» свернул в аллею. От живой изгороди метнулась тень, в свете фар застыл рыжий призрак. Сквозь копья дождя сверкнули янтарные глаза.
Толчок, машина дернулась, заскрипела тормозами. На дороге подергивалась рыжая мохнатая тряпка. Баюкая тело под пронизывающим дождем, Ванслоу бережно перенес лисицу в придорожную канаву – сердце зверька замирало, но еще билось, билось. В шоке, мучимый угрызениями совести, он взял монтировку, чтобы избавить лису от страданий. Он ласково поглаживал умирающее животное, готовя дрожащую руку к удару, и вдруг дернулся от пронзительной боли. Лис отомстил ему напоследок, прокусив ласковую руку.
Вспомнив внезапную боль, Ванслоу дернулся в своем одиноком кресле. С грозового неба ударила молния. Белая вспышка превратила ночь в день. Одновременно с впившимися в ладонь клыками молния ударила в диск колеса и прожгла ему кости. Жестокий разряд раскалил кожу, невидимые когти драли позвоночник…
Там, в канаве, смешались их души, лисья жизнь перешла в него. С той роковой ночи каждое воскресенье в нем пробуждался беспокойный дух.
Стряхнув с себя воспоминания, Ванслоу взглянул на тикающие ходики и с усталым вздохом встал с кресла, чтобы приготовить дом к Великому Превращению.
В кухне он обернул пузырчатой пленкой обглоданные ножки стола, расстелил по полу синий брезент: дорожку для разбега к кухонному столу. Дважды проверив, заперт ли холодильник, Ванслоу отворил кухонное окно – открыл выход своей лисьей ипостаси.
Доев курятину, он сбросил объедки в мусорное ведро, плотно закрыв крышкой, и выложил телефон на кухонный стол. Стал листать фотографии, свои и Шери – с каждым фото, с каждым воспоминанием поцелуя ощущая, как мучительно разбивается сердце. Шери, заподозрив измену за его ежевоскресными исчезновениями, устав от безнадежных оправданий, почтой вернула ему кольцо. За три года беспомощный узник, не ведающий, чем занимается по ночам его лисья ипостась, отдал зверю все: волосы, будущее, мечты о семье. Ванслоу не смел открыть рта из страха, что из него вырвется лисье тявканье. Все, что он любил, пропало.
Без пяти десять пискнули его наручные часы. Ванслоу потопал наверх, в спальню. Задернув занавески и приглушив свет, он разделся в полутьме и запер одежду в шкаф. Встав на пропитавшееся потом полотенце, он обернулся лицом к своему обнаженному отражению. Зеркальная стена тянулась по всей длине комнаты, из угла в угол, от пола до потолка. Зеркало удваивало величину спальни. В нем Ванслоу предстояло увидеть Великое Превращение.
Бочкообразная грудь его тяжело вздымалась от дыхания, потому что по рукам уже побежали мурашки, предвещавшие урочный час.
Часы пробили десять. Ванслоу подобрался. И началось Великое Превращение.
Он смотрел, как пальцы втягиваются в сжимающиеся ладони. Суставы сворачивались вянущими лепестками. Хрустели кости. Хрустели мышцы. Ногти один за другим откидывались крышечками «Тик-така», отращивая заостренные когти. Превращение дошло и до пальцев ног, стянувшихся в мягкие лапы. Желтые коготки скрежетнули по зеркалу, затрещав зернышками попкорна.
Подобрался живот, и он грохнулся на пол, прогнав по всей спальне ударную волну. Выгнув дугой спину, пригнув голову, стоящий на четвереньках Ванслоу дрожал и ежился. Кожа сдувалась проколотым шариком, стягивалась складками и морщинами.
Прежде чем вытянуть лицо в заостренную морду, Великое Превращение поиграло с его чертами. Уши свернулись острыми раковинами, развернулись и превратились в сосновые шишки, толстые губы стянулись в темные лакричные трубочки, захрустев, будто в ступке под пестом, раскрошились и заострились моляры. Голова превратилась в блестящую розовую тарелку, поддерживающую лисью морду.
В этот момент – неизменно в этот момент – он оборачивался к зеркалу, чтобы увидеть свое отражение – лысую, влажную, как бы освежеванную и недоваренную розовую собаку. Краски вытекли из глаз Ванслоу, переключившихся на черно-белую картину лисьего зрения.
А вот и мех. Великое Превращение как нарочно приберегало сладчайшую муку напоследок. По щелчку внутреннего спускового крючка острия рыжих щетинок проткнули кожу тысячами раскаленных игл. Все тело от головы до хвоста горячо зудело. Зеркальная стена задрожала от пронзительного воя.
А потом все погасло.
Склонив голову набок, вывалив язык, лис Ванслоу спрыгнул с полотенца, чтобы полюбоваться собой в зеркале. Великолепием сияющей рыжей шкуры. Пышной кистью хвоста, лапками в черных носочках, длинными, жесткими ушками в форме сосновых шишек. И последним следом человеческой сущности, напоминанием об их общей душе – парой голубых глаз, острых, хитрых, сверкающих подобно сапфирам. Лис Ванслоу лизнул свое прекрасное отражение, замутив зеркало лисьей слюной.
Взмахнув хвостом,
