Дети тьмы - Джонатан Джэнз
– Как ты смеешь так со мной говорить? Я твоя мать, Уилл!
– Ты – никто, – прорычал я, мой голос готов был сломаться. – Ты ленивая наркоманка и давным-давно забыла, что значит быть матерью. Хватит вести себя так, словно тебе не все равно.
Я протолкался мимо, оставив ее с открытым ртом в коридоре. Выскочил из задней двери, и глаза защипало от слез. Я не хотел, чтобы мама видела, как я плачу, так что я проковылял через двор, зашел за сарай, сел на траву и разревелся. За домом начиналась Лощина, так что можно было не волноваться, что кто-то меня увидит. Я знал, что мама тоже за мной не пойдет. Мои слова ранили ее – возможно, глубже, чем она заслуживала. Но я жалел не о них, только о сестренке, оставшейся в спальне. Велел себе вернуться и помочь ей заснуть.
Но я был эгоистом. Не хотел, чтобы мама знала, что я плакал, и поэтому оставался во дворе еще час, пока слезы не высохли, а огни в доме не погасли.
Когда я зашел в спальню, Пич уже спала. Прижимала к себе куколку-светлячка. В слабом свете из окна я увидел, что щеки у нее еще мокрые.
Волна ненависти к себе нахлынула на меня, и я сгорбился на кровати.
«Ты предал ее, – сказал себе я. – Ты – все, что у нее есть, и ты ее предал».
Я смотрел на Пич – темный холмик под одеялом – и ненавидел себя за то, что не мог быть лучшим братом. Я заснул, когда до рассвета оставалось всего ничего, и спал беспокойно.
* * *
Когда на следующее утро мы вошли в кухню, завтрак был на столе. Мама стояла у раковины и мыла посуду. Она улыбнулась Пич и кивком указала на яичницу на столе, но даже не взглянула в мою сторону.
Это меня устраивало.
В тревожной тишине мы завтракали яичницей с беконом и апельсиновым соком. Я больше не мог выносить молчания и спросил Пич:
– Хочешь поиграть с Джулиет Уоллес?
На лице Пич впервые за это утро появилось что-то кроме страха.
– Сегодня суббота, – объяснил я. – Уверен, ее родители не на работе.
Я знал, что мама слушала, стоя у раковины. Она только притворялась, что вытирает тарелки. Пич посмотрела на нее.
– Можно, мам?
Я жевал бекон, ожидая раздраженного ответа вроде: «Кого волнует теперь мое мнение? С каких это пор вы спрашиваете у меня разрешения?»
Но мама вела себя хорошо.
– Я позвоню Уоллесам через пару минут, милая. Если они разрешат, я не против.
По лицу Пич разлилась искренняя радость. Она даже подпрыгнула на стуле. Давно не выглядела такой оживленной.
Даже слишком давно, решил я.
Встав из-за стола, я кивнул в коридор.
– Пойдем, Пич. Соберемся.
– Я сама, – сказала мама.
Я обернулся и посмотрел на нее. Она все еще с каменным лицом вытирала тарелки.
– Все нормально, Уилл, – сказала мама, положив полотенце на раковину и собирая посуду со стола. – Я соберу ее.
Я помедлил еще несколько секунд. Молчание на кухне затянулось. Я не знал, чего ждать. Возможно, наказания за вчерашний проступок. В глубине души я чувствовал, что заслужил его, хотя, конечно, громко бы возмущался. А может, я ждал маминых извинений за то, что она так долго была ленивой засранкой.
Мама помогла Пич слезть со стула и ушла с ней из кухни.
Совершенно изумленный, я отправился к себе – одеваться.
Когда я почистил зубы и оделся для улицы, мама и Пич готовились в маминой спальне к походу в гости. За мной никто не следил, и я спешно вышел из дома. Обычно перед этим я звонил Крису или Барли с домашнего – ни у кого из нас не было мобильников, – но сегодня мне хотелось смыться из странной атмосферы, царившей в доме.
Я шагал по району, и чувство неправильности усилилось. Казалось, я попал в «Сумеречную Зону». Большинство моих сверстников не знали об этом сериале, но мы с Крисом и Барли смотрели его каждую ночь перед рождеством по «Сай-Фай Нетворк».
Словно в эпизоде «Сумеречной Зоны», район казался абсолютно заброшенным. Мой дом был на окраине, и сначала я свернул на Уолнат-стрит. В другие дни она была оживленной: внушительные двухэтажные дома с обеих сторон, раскидистые деревья и ухоженные лужайки делали улицу похожей на первоклассный парк. И все же, несмотря на солнечное субботнее утро – пятое июня, – я не увидел ни одного папочки с газонокосилкой, ни одной мамочки с коляской или на пробежке. Никаких детей на великах. У белого дома с зелеными ставнями я понял почему.
Все прилипли к экранам.
Я чувствовал себя странно, но не смог удержаться и шагнул на чужую дорожку, чтобы лучше расслышать голос из телевизора в гостиной.
– …не знают, куда Паджетт мог направиться, хотя украденный джип в последний раз видели на шоссе шестьдесят пять – он ехал на юг, – говорил ведущий. – Имена убитых охранников пока не разглашаются.
Я вспомнил одну из книг Барли, посвященную серийным убийцам. В ней была фотография Карла Паджетта. Темные глаза. Дерзкая улыбка, в которой не было ни капли раскаяния. Квадратная челюсть, заросшая черной щетиной.
Оживленный голос ведущего раздался вновь:
– …примерно в одиннадцать мужчина услышал крики, выйдя из местной аптеки.
Сбивчиво заговорил другой, высокий и тонкий голос, с южным акцентом.
– Я направился к машине и сначала подумал, что это радио. Сперва были крики, затем мужчина начал кого-то умолять. А потом я услышал другие звуки и понял, что все взаправду.
– Вы можете их описать? – спросила женщина-репортер.
– Ох, боже… я не знаю… это было ужасно. Просто ужасно. Долгое рычание, удары. А потом…
Пауза.
– Что вы услышали? – настаивала репортер.
– Кто-то жевал, – сказал мужчина. Таким голосом, словно его вот-вот вырвет.
Я его не винил.
Ведущий вернулся.
– Полиция подозревает, что Паджетт бросил черный «Шеви Тахо» где-то в северо-западной Индиане, но они не уверены, когда…
Я отошел от дома. Увидел тень, проплывшую у окна, и не хотел, чтобы меня пристрелили как нарушителя. Кроме того, нужно было срочно с кем-то поговорить.
Вот только с кем?
В обычных обстоятельствах я бы выбрал Криса, но велик остался дома, а идти до него целую вечность.
Пойду к Барли.
Я свернул на Монро-стрит, увидел впереди дом Барли и с тревогой понял, что не знаю, что сказать, если дверь откроют его родители. Они были милыми, но наверняка рассердились на него, а значит, и на меня, за наше ночное приключение. Я протянул руку
