Я из Железной бригады. Революция - Виктор Сергеевич Мишин
– Конечно, собрался, или вы меня на расстрел везёте? Вы, граждане, простите, конечно, но если вы в каждой деревне будете мужиков стрелять, кто же останется? Я даже не говорю о том, что вы сами портите мнение народа о новой власти. А кормить город кто будет?
– Заткнись, контра, разговорился тут!
– Я не просто так спрашивал вас, служили вы или нет, – продолжал я, – в бумагах указано, я полный Георгиевский кавалер…
– Ну, точно, царский прихвостень, даже не скрывает, а ты, Семён, его в город тащить собрался, да я его прямо здесь кончу!
– Значит, не служили вы, молодой человек, а то бы знали. Солдатские кресты вручали по решению самих солдат, которые решали, достоин тот или другой боец награды. Это не царь мне их на грудь повесил, а такие же солдаты, то есть обычные люди. – Вру, конечно, мне и лично Николай золотого «Егория» повесил на мундир, но им об этом знать не надо.
– Ты сейчас тут наговоришь, только слушай, – тем не менее сбавил свой пыл любитель расстрелов.
– Врать на фронте быстро отучают, там некому врать, с тобой рядом твои братья, которые готовы умереть за тебя. С собой можно что-то взять?
– Ничего брать не положено, – отрезал представитель ревкома.
– Тогда поехали, раз кто-то за меня решил, что положено, а что нет. Чудны дела твои, Господи.
Самое смешное в этой ситуации, что меня даже не обыскали, ведь я вроде как не арестован, наверное, поэтому и не стали шмонать. А зря! Ха-ха, у меня ствол всегда с собой, даже в сортир с ним хожу, привычка с фронта. Так что, на самый крайний случай, у меня есть четырнадцать «маслят» сорок пятого калибра, я дорого продам свою жизнь. Правда, если по приезде засунут в камеру, то тогда да, жопа, обыщут обязательно.
Везли в город не одного меня, да и быстро, кстати. В селе у этих ухарцев грузовик был, как и ещё трое солдат. Нас, подозрительных, набралось аж шестеро. Я оказался самым молодым, зачем дёрнули мужика лет пятидесяти – вообще непонятно, бузил, что ли?
Слава богу, везли не в тюрьму. Это и правда был военкомат, его недавно тут обустроили, ранее это здание являлось богадельней. Вертухаи ещё больше осмелели, когда оказались в привычном для себя месте и в компании таких же, наделенных властью. Нас в довольно грубой форме загнали в помещение военкомата и, заперев в одной из комнат, оставили наедине со своими мыслями. Мужиков этих почти всех я знал ранее. Лишь один какой-то незнакомый, остальных видел на сходах, из разных деревень люди.
– Николай, тебя за что? – поинтересовался тот самый, самый возрастной из нас, дядька Игнат, как сам он назвался ещё при нашем первом знакомстве.
– Так в армию, говорят, иди, а я не хочу, хватит, повоевал своё, хочется и на земле спокойно пожить. Меня-то ладно, вас-то за что, дядька Игнат?
– Наглеют сильно, внука моего захотели забрить, ему всего пятнадцать, какая ему армия? У него батьки с мамкой нет, один как перст, только я и бабка Матрена остались, а эти туда же, в армию! Я сказал, что не дам внука, хотите, берите меня, авось сгожусь. Начали орать, что я вредитель, иду против дела революции. Ой, да много чего наговорили. Нехай берут, лишь бы Дениску не тронули, у него глаза плохие, куда ему в армию, тем более ведь они ж воевать заставят, а не просто служить. Слышал, у них настоящая война сейчас с белыми. Те, говорят, Петроград взяли, да только большевики-то уже все в Москве были, те, что власть. Да и в Петрограде всё не так хорошо получилось, вроде как флот дал белым таких люлей, что они не рады, что и город заняли. В общем, Николай, сложно всё как-то, видно, не дадут нам жить спокойно все эти революционеры.
– Да уж, воевать против своих же, русских, это беда… – многозначительно промычал незнакомый мне мужик. Ему на вид лет сорок, наверняка тоже был на фронте, интересно, как здесь оказался. Так и спросил его.
– Извините, вас не видел раньше, вы откуда?
– Из Петракова, месяц как вернулся, из плена утёк, думал, наконец домой вернулся, а тут вон чего…
– О, идут вроде, сейчас узнаем, тут кончат или на фронт отправят.
Загремевшие ключи в замке явили нам самого военкома. Тот представитель, что меня забрал, стоял рядом, а с ним и ещё троих неизвестных «представителей». Один из них был в штатском, как какой-нибудь чиновник-комиссар. Пропаганду толкать будет или ещё чего? Смешно, у нормальных людей вся эта пропаганда вызывает лишь усмешку, люди в деревнях далеко не валенки, умом ещё и с городскими могли бы поделиться.
– Так, Воронцов!
У, с меня начали, плохо. Военком читал фамилию по бумажке.
– Я, гражданин начальник, – встал с лавки я, но не вытягивался, не смогу уже, как раньше, не те люди передо мной, чтобы стоять как лом проглотил.
– Идёшь за доктором! – и указал на одного из своих коллег, стоявших за его спиной.
– Вот вроде революцию делали, провозгласили запрет командирам обращаться к солдату на ты, а все равно всё тыкают, – заметил я, недовольно бурча себе под нос.
– Вот в армии будешь, там к тебе и будут обращаться как положено, а не здесь, – отрезал военком.
Вышел я из комнаты и направился прямо по коридору, куда молча указал тот, кого назвали доктором. Прошли недалеко, возле одной из дверей, что во множестве были тут со всех сторон, меня тормознули.
– Заходи, раздевайся, посмотрим на тебя, что за болезнь тебе армейские коновалы нарисовали.
Ага, значит, читал мои бумаги, ладно, надо играть. Только чем приступ спровоцировать, волнением? Надо выбрать момент.
Раздеться не проблема, ствол, точнее кобура, закреплена на пиджаке, и когда я его сниму, он не будет виден. Спокойно стянул ватник, в котором и был ещё в деревне, меня эти на улице застали, корову обихаживал, затем пиджак, штаны и, оставшись в нательном, вопросительно посмотрел на доктора.
– Скидай, говорю, всё, чего застыл, я через одежку не вижу.
– Как прикажете, – и я стащил с себя сапоги, размотал портянки
