Спасти детей. Дилогия (СИ) - Дроздов Анатолий Федорович
– От коллег – не секрет, – ответил Ян. – Два месяца. Но до этого не были нулевые. Послушайте… Мы только с виду спокойные. На самом деле волнуемся. В Комитете оставлены наши данные – план передвижений, действий, места для закладок «капсул времени». Я должен отдать вам карту памяти – на случай, если какие‑то действия в прошлом настолько изменят историю, что в настоящем исчезнут документы о подготовке нашей миссии. Берите её с собой или храните у самого выхода из портала – где изменения не сказываются.
– Хорошо, – пообещал Олег. – Всё, что сможем, выполним.
– Самый стабильный почтовый ящик для «капсулы времени» – это водонапорная башня за городом, сейчас – внутри городской черты, я о башне из тёмного кирпича на проспекте Жукова. Второй – фасад электростанции, что напротив главного входа в парк имени Горького, саму электростанцию снесли во время строительства отеля. Конкретные точки закладки есть на этой флэшке. У меня большая просьба… Председатель в курсе, но я повторюсь. Если пришлю SOS из военных лет, попробуйте найти нас и вытащить раньше. Думаю, нам удастся устроиться – Тане в «Самопомощь», мне – в полицию.
– То есть в случае, если после отправки в прошлое мы обнаружим немецкие фото с вашим повешением как подпольщиков, то должны начать спасательную операцию до момента провала?
– Должны – неправильное слово, – грустно ответил Олегу Ян. – Доложите председателю, он отдаст приказ.
«Или не отдаст, если этому будут препятствовать какие‑то соображения» – не прозвучало, но повисло в воздухе.
Они оба допили кофе и как по команде поднялись, больше не выторговывая себе ни единой лишней секунды в безопасном 2026‑м году.
Глава 11
11.
То, чего боялись Андрей, а потом Геннадий, предупреждали же – не надо, но тенденцию не остановить, продолжалось, и каждый раз с выходом в прошлое увеличивалось количество вещей, в 1941−42‑м годах не изобретённых и не выпускавшихся, но прихваченных на задание. В своё время Антон получил втык за попытку взять с собой мобильник и использовать как фотоаппарат. В последующих вылазках майор неизменно носил включённую нагрудную камеру. Будь она собрана в Третьем Рейхе вместе с записывающим устройством, весила бы пуд или больше.
У квартиры Курляндской тоже орудовали электроникой. Сначала Олег приставил чувствительный микрофон к двери, подключённый к смартфону, обработал шумы установленной в нём программой. Шепнул:
– Там не один человек. Скорее всего, 5–6. Дыхание сонное. Володя, открывай!
Они столпились в узком тёмном коридоре на первом этаже деревянного дома. Вашкевич зажёг светодиодный фонарик, давший жёлтое пятно с двухрублёвую монету, достал баллончик WD40, отнюдь не образца 1940‑го года, и влил самую щедрую струю в замочную скважину. Потом начал орудовать отмычками.
Кто привык к стереотипам – дверь вышибается ударом ноги или вообще тараном, парни врываются с криком «Лежать! Работает спецназ!», то для каждой ситуации свои приёмы. Не шуметь тоже умеют.
Замок открылся с лёгким, почти неслышным щелчком. Володя погасил фонарик и опустил на глаза прибор ночного видения. За ним в затылок стал Олег, сзади – Зина. Шестеро прикрывали путь отступления к порталу с Андреем около входа.
Ночь была достаточно тёмная, благоприятствующая для спецоперации. Дрон, облетевший квартал, обнаружил только пару – юношу и девушку, они не целовались, а клеили листовки, поминутно оглядываясь. Антон провёл аппарат по более широкому кругу и обнаружил ближайший полицейский патруль лишь на Гауптштрассе, бывшей Советской, в наши дни – Проспект Независимости. Если бы патрульные напоролись на подпольщиков и подняли гвалт, это не способствовало бы задуманному.
«В пределах полукилометра всё чисто», – прошелестело в гарнитуре Олега. Возможно, немцы слушают эфир, но наверняка не на столь высоких частотах – их приёмники не позволяют.
Как ни старался Вашкевич красться беззвучно, центнер собственного веса, бронежилет, пистолет‑пулемёт и прочее, «нажитое непосильным трудом», заставили доски пола заскрипеть.
– Кто там? – раздался женский голос. – Ты, Мойша?
Как и планировали, в разговор вступила Зина. Молодой женский голос звучит не столь пугающе.
– Софья Марковна? Не зажигайте свет. Мне нужно с вами переговорить.
– Кто ты? Как вошла?
– Не пугайтесь. Со мной два товарища. Мы – свои. Но времени мало, нам надо уйти из города до окончания комендантского часа.
Через окошко пробивался крайне скудный свет. Олег снял ПНВ и практически полностью погрузился в темноту. Потребовалось время, чтоб глаза различили женскую фигуру в белом. Включил и направил в пол фонарь.
– Товарищ Курляндская! Я – командир специального отряда НКВД. Мне известно о вашей работе с товарищами… – он назвал две фамилии, известные по архиву Яд ва‑Шем, к сожалению, оба из списков жертв Холокоста, и их точно запрещено трогать‑спасать, слишком известные фигуры. – Но мы с ними не входили в контакт, им также не стоит знать о нашей встрече.
Владимир на что‑то наткнулся в темноте, загрохотавшее с жестяным звуком. Проснулись другие, детский голос спросил:
– Тётя Софа! Что случилось?
Таиться далее было бесполезно.
– Откуда я знаю, что вы говорите правду? – робко спросила женщина.
– Потому что мы не вломились с криками «хенде хох» и «швайн шайзе», не тычем автоматом в лицо и не требуем назвать остальных членов подполья. – Олег повернулся к ребёнку, судя по росту – не старше десяти лет. – Кто ещё в квартире?
– Две семьи. Еврейские. Одна из женщин – не еврейка, но замужем за евреем.
– В глазах фашистов – всё равно. Отвезут в Тростенец, а там… Впрочем, вы знаете, что творится в Тростенце. Я не понимаю, можно ли так рисковать? Ладно – ночь. Но днём, когда вы в лагере?
– Днём они прячутся в подвале. Первый этаж. Я задвигаю сундук. Даже если кто заглянет в окно – пусто. Выпускаю их, только когда стемнеет.
А кто‑то и в 2026‑м году жалуется: жизнь – говно, слишком много трудностей… Сюда бы их! В подвал – и дрожать от любого шороха.
Олег распорядился:
– Обе семьи уходят с нами, прямо сейчас. Переведём в безопасное место, где нет полицаев и Гестапо. Но, Софья Марковна, мы намерены сделать больше – организовать побеги из лагеря на Широкой.
– Только не это! – даже в темноте различался ужас, проступивший на лице подпольщицы. – Если кто‑то сбежит, они выводят сотню из его барака и расстреливают каждого пятого. 20 человек за одного!
Её голос начал дрожать. Мальчик подошёл к Софье и обнял её. Женщина продолжала говорить, не смущаясь, что про кошмары концлагеря слышит ребёнок, дети 1942‑го года насмотрелись столько, сколько в нормальное время мало кто из взрослых увидит.
– Представьте, в ряд выстраивается сто человек. Голодные, обессиленные от тяжкой работы, но всё равно цепляющиеся за жизнь. Идёт немец с пистолетом, рядом три‑четыре солдата с автоматами. Фашист считает: айн, цвай, драй, фир… Вместо «фюнф» стреляет в лоб следующему и снова – айн, цвай, драй, пока ещё тело прежнего только падает на землю, – Софью начало колотить, она тоже прижала к себе мальчика… и уже не могла остановиться. – Люди умирают от голода! 100 грамм дрянного хлеба в день, в лучшем случае – похлёбка из картофельных очисток с песком и прочей грязью. Работающим 200 грамм, но это никак не достаточно, подъём в 4−00 и изнуряющий труд до вечера. Человек валится с ног в изнеможении, полагается его отнести в барак для больных – подлечить и дать восстановиться, но конвоирам лень возиться, проще пристрелить. А равнение… Бог мой! Вот они приходят с работы, шатаются, едва не падают, их выстраивают в затылок. Урод подходит к заднему, кладёт руку на плечо с пистолетом и стреляет вдоль строя. Если у кого голова хоть на ладонь отклонилась от линии – пуля сносит голову. Постоянно бьют. Иногда просто при раздаче. Стоят два ганса, один отпускает хлеб, у второго кусок шланга с песком. Кусок хлеба – удар, подходи следующий… Сейчас хоть потеплело, зимой за малейшую провинность и даже без неё, просто в назидание другим, вытаскивали на снег и поливали водой, пока она не замерзала, а человек застывал насмерть. Нелюди… Сволочи… Ненавижу! И самое страшное, больше чем немцы – лютуют наши… Как бы наши. Теперь уже нелюди. Гореть им в аду! Но до воздаяния ещё столько натворят…
