Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский

Я шагнул к кровати. Перехватил инициативу, давая понять, что дискуссия окончена.

— Ваш артефакт — это паразит с манией величия, милорд, — сказал я. — Он жрёт ваш мозг. Мы будем его удалять. Прямо сейчас.

За моей спиной Артур издал сдавленный звук — не то всхлип, не то вздох. Он стоял у стойки с инфузоматом и смотрел на своего пациента глазами человека, наблюдающего острый психотический эпизод: лорд Кромвель разговаривал с пустым местом на собственной груди, называл его по имени и, кажется, был готов расплакаться. Для Артура это выглядело катастрофой — бредовое расстройство на фоне гипоксического повреждения мозга, и всё, что они сделали, оказалось напрасным.

Ордынская — другое дело. Она не видела Бартоломью, но она знала, что духи-хранители существуют. Поэтому, когда Кромвель заговорил с пустотой, Лена не запаниковала. Она подобралась, прищурилась и перевела взгляд на меня — молча спрашивая: «Дух?» Я коротко кивнул. Она кивнула в ответ и выпрямилась, готовая к тому, что будет дальше.

Кромвель смотрел на меня. Потом на Бартоломью. Потом снова на меня.

Я видел, как работает его разум политика, привыкшего взвешивать каждый шаг, каждый союз, каждый риск. Даже сейчас, после экстубации, после пробуждения в палате, после угроз, которые он раздавал с щедростью человека, привыкшего, что его угрозы исполняются… Даже сейчас он считал. Калькулировал. Пытался понять, на чьей стороне шансы.

Бартоломью сказал ему правду. И Кромвель это знал.

— Делайте, — произнёс он наконец, и голос его был сухим, деловым, с хрипотцой, оставшейся после интубации. Он скрипнул зубами от боли или от осознания, что его жизнь оказалась в руках тех самых людей, которых он только что грозился уничтожить. — Давайте наркоз и начинайте.

Я покачал головой.

— Никакого наркоза.

Кромвель поднял бровь. Одну. Высокую, аристократическую, седую бровь, которая, вероятно, повидала заседания Палаты лордов и приёмы у монарха. Сейчас эта бровь выражала предельно ясное сомнение в моей вменяемости.

— Бартоломью прав, — продолжил я, не дав ему заговорить. — Если вы уснёте, ваша воля отключится. «Корона» займёт пустое место и заберёт ваш разум. Навсегда. Вегетативное состояние, необратимое. Вы должны быть в сознании, милорд. Вы будете чувствовать, как я ковыряюсь в ваших нейронах, и вы должны ментально сопротивляться этой дряни. Выталкивать её из себя. Волей, упрямством, злостью — чем угодно.

Я сделал паузу.

— Будет больно. Очень больно.

Тишина. Кардиомонитор пикал свою механическую колыбельную — сто два удара в минуту, синусовый ритм, сатурация девяносто шесть. Ничего критического. Пока.

Кромвель смотрел мне в глаза, и я впервые увидел его по-настоящему. Спесь куда-то делась, старость отступила на задний план, и передо мной сидел солдат. Просто солдат, который услышал приговор и принял его.

— Я переживал вещи и похуже, молодой человек, — сказал он тихо. — Делайте свою работу.

— Илья Григорьевич! — голос Артура за моей спиной зазвенел от едва сдерживаемой паники. Я обернулся. Он стоял у стойки с инфузоматом, и руки его, которые должны были быть спокойнее хирургических, заметно дрожали. — Это болевой шок. Манипуляции на стволе мозга без анестезии — у него сердце не выдержит. Ему шестьдесят два года, он истощён, аортальный клапан кальцинирован на сорок процентов. Первый же болевой пик — и мы получим фибрилляцию.

Он был прав. По всем протоколам абсолютно прав. Пациент шестидесяти двух лет с кальцинозом аортального клапана и двухнедельным пребыванием в реанимации не переживёт болевой шок без адекватной анальгезии.

Это азы. Первый курс анестезиологии.

Но первый курс анестезиологии не предусматривал ситуаций, в которых наркоз убивает надёжнее скальпеля.

— Значит, ты сделаешь так, чтобы выдержало, — отрезал я, не поворачиваясь. — Капай бета-блокаторы, держи пульс ниже ста двадцати. Готовь атропин на случай брадикардии, адреналин на случай остановки. Два шприца лидокаина — если начнётся желудочковая тахикардия, бьёшь сразу. Артур, послушай меня внимательно: ты сейчас не анестезиолог. Ты — дамба. Между ним и смертью стоишь ты, твои руки и твои препараты. Если давление уйдёт за двести, ты его вернёшь. Если пульс выскочит за сто восемьдесят, ты его удержишь. Мне плевать, как ты это сделаешь. Мне нужен результат.

Артур побледнел ещё на полтона, хотя, казалось, бледнеть уже было некуда. Но кивнул. И руки его перестали дрожать. Сработал тот самый механизм, который срабатывает у всех медиков, когда приказ достаточно чёток и достаточно страшен, чтобы выбить панику из головы и заменить её автоматизмом.

— Лена! — я повернулся к Ордынской.

Она вздрогнула, выходя из оцепенения. Глаза у неё были большие, тёмные, и в них горел особый, лихорадочный огонёк, который я научился различать у неё ещё в Муроме. Она боится до чёртиков, но не собирается отступать.

— Да?

— Твоя задача — сосуды его мозга. Когда я начну отрывать артефакт, давление скакнёт под двести. Может, выше. «Корона» будет защищаться, и первое, что она сделает, — попытается спровоцировать геморрагический инсульт. Массивный, на уничтожение. Ты должна своим биокинезом оплести его кровеносную систему изнутри. Виллизиев круг, базилярную артерию, обе позвоночные. Как арматура в бетоне. Не дай сосудам лопнуть.

Лена сглотнула.

Я видел, как сжимаются и разжимаются пальцы, как она прикусывает нижнюю губу — привычка, которая появлялась у неё только в моменты запредельного напряжения. Потом она выдохнула, коротко и резко, как перед прыжком в ледяную воду, и кивнула.

— Сделаю.

— Двуногий, — Фырк в моей голове заговорил тихо, серьёзно. — А если не сделает? Если сосуды не выдержат?

Я не ответил. Потому что ответ был очевиден, и Фырк это знал не хуже меня.

Я подошёл к кровати и положил пальцы на виски Кромвеля. Кожа под подушечками была сухой, горячей, тонкой, как пергамент, — сквозь неё прощупывались височные артерии, пульсирующие частым, напряжённым ритмом. Старик смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах не было страха.

— Не сжимайте зубы, — сказал я. — Если станет совсем невыносимо — кричите. Крик сбрасывает давление лучше любого гипотензивного.

Кромвель усмехнулся.

— Я не кричу, молодой человек, — сказал он. — Я никогда не кричал.

Посмотрим.

Я закрыл глаза.

Сонар врубился на хирургической мощности — запредельной, которую я использовал только в экстренных ситуациях, когда нужно было видеть каждый нейрон, каждый синапс, каждый капилляр.

Мир перед моим внутренним зрением развернулся, как операционное поле под ярким бестеневым светом: череп стал прозрачным, кости истончились до призрачного контура, и я увидел мозг Кромвеля во всей его хрупкой, пугающей красоте.

Серовато-розовая кора с извилинами, покрытыми тончайшей паутиной сосудов. Белое вещество под ней — плотное, структурированное, с аксональными пучками, уходящими вглубь, как кабели в серверной.

Мозжечок — компактный, рельефный, с поперечными бороздами.