Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский
— Спасибо, пушистый. Я в курсе.
Кромвель дышал. Жадно, глубоко, прижимая маску к лицу обеими руками — теми самыми руками, которые минуту назад рвались выдрать себе трубку из горла. Постепенно дыхание замедлилось, грудь перестала ходить ходуном, и глаза его начали проясняться. Паника уходила. На её место пришло кое-что посерьёзнее.
Лорд Кромвель обвёл взглядом помещение. Медленно, последовательно.
Низкий потолок с пятнами сырости. Голые стены. Мониторы на дешёвых стойках. Капельница на штативе, который слегка кренился вправо. Никакой лепнины, никаких серебряных рамок. Не покои Святого Варфоломея. Даже близко.
Его взгляд остановился на Артуре. Молодой британец стоял у стены, прижимая к груди пустой шприц, и выглядел так, будто очень хотел оказаться в другом полушарии.
Потом взгляд переместился на меня. И на Ордынскую, которая сидела на краю койки, придерживая его подушку.
Кромвель снял кислородную маску.
Я хотел возразить, но он уже заговорил, и голос его звучал так, что я понял: возражать бессмысленно. Этот голос привык отдавать приказы, и даже вытащенный из-под наркоза, в подвальной палате, с сатурацией девяносто семь и пульсом сто десять, он оставался голосом человека, который привык уничтожать оппонентов ещё до десерта.
— Пендлтон, — прохрипел лорд Кромвель, и Артур вздрогнул так, будто его ударило током. — Ты покойник. Твоя семья — покойники. Я лично прослежу, чтобы твой отец потерял практику, твоя мать — пенсию, а твоя сестра не поступила ни в один университет западнее русского Урала. Ты меня понял, мальчишка?
Артур открыл рот и закрыл. Шприц в его руке дрожал.
— А ты, русский мясник, — взгляд лорда переместился на меня, и я встретил его спокойно, потому что не такое слышал и от людей пострашнее, — я сотру тебя в порошок. Я скормлю тебя собакам. Я добьюсь, чтобы ты не смог работать ни в одной клинике от Лиссабона до Владивостока. А от этой вашей скелетине, — он кивнул на Ордынскую, и Лена сжалась, побледнев ещё на тон, — даже костей не оставлю.
Я усмехнулся. Не мог удержаться — настолько это было знакомо.
Каждый тяжёлый пациент, которого вытаскиваешь с того света, проходит одни и те же стадии: паника, ярость, торг, благодарность. Мы были на стадии ярости, и стадия эта, при всей её неприятности, означала хорошие новости — мозг работает, речь связная, ориентация в пространстве сохранена.
Когнитивный статус удовлетворительный. Пациент ругается — значит, пациент жив.
— Милорд, — начал я, — прежде чем вы начнёте скармливать меня собакам, давайте я объясню, почему…
Я не договорил.
Потому что боковым зрением заметил движение. Бартоломью, до этого неподвижно парящий у стены, сдвинулся с места. И оказался на краю кровати, прямо на ногах лорда Кромвеля. Призрачный, полупрозрачный, с голубоватым свечением по контуру.
Бульдог тяжело переступил по одеялу, подобрался к груди лорда и уселся. Прямо на грудную клетку, всем своим астральным весом. Наклонил слюнявую морду к лицу Кромвеля, и я услышал его голос — низкий, хриплый, с характерным бульдожьим похрюкиванием.
— Вы больны, сэр, — пробасил он. — Корона прогрессирует. Она сожрёт ваш разум к среде.
— Двуногий! — Фырк в моей голове подпрыгнул. — Он обращается к лорду напрямую! Зачем? Тот же его не…
Фырк замолчал. Я тоже замолчал. Потому что глаза лорда Кромвеля изменились.
Спесь слетела с его лица. Он смотрел не сквозь Бартоломью, не мимо, не в пустое пространство над кроватью. Он смотрел прямо на призрачную бульдожью морду с пенсне, и в его взгляде было потрясение — настоящее, неподдельное потрясение человека, который видит то, чего видеть не должен.
— Сэр Бартоломью? — прохрипел Кромвель, и голос его, секунду назад грохотавший угрозами, сел до шёпота. — Как это возможно, мой старый друг?
Я застыл.
Ордынская и Артур не понимали, что происходит — они не видели Бартоломью и не слышали его слов. Для них лорд Кромвель просто замолчал на полуслове и уставился в пустоту над кроватью, разговаривая с кем-то невидимым.
Но я видел. И Фырк видел.
Пациент видел духов.
Глава 3
Я обработал эту картину целиком, за полторы секунды, как обрабатывал симптомы на утреннем обходе.
Лорд Кромвель видит духа-хранителя. Просто видит и узнаёт. И называет по имени.
Значит, видел раньше. Значит, между британским аристократом и астральным миром существует связь, о которой нам, русским лекарям, никто никогда не рассказывал.
Древняя, устоявшаяся связь из тех, что передаются по наследству вместе с фамильным серебром и правилами крикета.
Любопытно. Чертовски любопытно. Человек, который также как и я видел духов. Но это потом. Сейчас — пациент.
Бартоломью, судя по всему, рассчитывал именно на такой эффект от лорда Кромвеля.
Бульдог сидел на груди Кромвеля, расплющив призрачные лапы по одеялу, и смотрел на лорда сверху вниз с терпеливой, тяжеловесной нежностью, какая бывает у очень старых собак, которые помнят своего хозяина щенком.
— Мы не виделись много лет, мой старый друг, — прохрипел Кромвель, и рука его, та самая рука, которая минуту назад тыкала в нас, раздавая угрозы, как повестки в суд, дрожа потянулась к бульдожьей морде. — Но вы привязаны к стенам Госпиталя. Как вы смогли покинуть его?
Пальцы прошли сквозь астральный контур, и Кромвель вздрогнул, словно обжёгся. Но руку не убрал.
— Сейчас крайняя нужда, Ричард, — Бартоломью говорил густым, вибрирующим басом, и голос его гудел где-то в районе диафрагмы, как церковный орган на нижних нотах. — Ваша жизнь в смертельной опасности. Я не покидал Госпиталь. Я проецирую часть себя через Искру этого юноши.
Он кивнул в мою сторону, и Кромвель перевёл на меня взгляд. Другой взгляд. Минуту назад я был «русским мясником», которого нужно скормить собакам. Сейчас в его глазах мелькнуло нечто новое. До уважения было далеко, но, по крайней мере, попытка посмотреть заново.
— Орден списал вас со счетов, Ричард, — продолжил Бартоломью, и каждое его слово падало в тишину палаты тяжело, как свинцовая гиря на хирургические весы. — «Корона» высасывает вашу суть, а Реджинальд просто ждёт, когда вы освободите кресло. Этот русский — единственный, кто рискнул бросить вызов артефакту.
Кромвель молчал. На его лице, секунду назад перекошенном аристократической яростью, проступало медленное, болезненное понимание. Такое приходит только когда тебе говорит правду существо, которому ты доверяешь безоговорочно.
Одно дело — слова иностранного выскочки. Другое — вердикт девятисотлетнего духа, которого ты знаешь с детства.
— Двуногий, — голос Фырка в моей голове звучал приглушённо, почти благоговейно. — Он его знает. Он с ним рос. Я чувствую их связь — она старая, тёплая,
