Лекарь Империи 21 - Александр Лиманский
Семён занимал стул у торца стола. Напротив, спиной к доске с перечёркнутыми гипотезами, застыл Грач. Он стоял, привалившись лопатками к исписанному пластику, и смотрел в пол.
Зиновьева держала в ладонях кружку с кофе, к которому не притронулась, и поверхность жидкости успела затянуться мутной плёнкой. Тарасов стоял у окна, скрестив руки, и щёлкал колпачком ручки в кармане халата — единственный звук в комнате, ритмичный, как метроном. Коровин расположился у двери, на стуле, который под ним казался детским. Ордынская сидела в углу и медленно растирала пальцы правой руки левой. Всю ночь её Искра соскальзывала с суррогата, и кисти до сих пор сводило.
В дверь негромко постучали, двумя костяшками, В ординаторскую вошёл барон фон Штальберг.
Семён поднялся, за ним встали остальные. Барон махнул рукой, мол, сидите, и остановился у стола. Плащ на его плечах потемнел от мороси, седые виски были влажными. Приехал он, судя по всему, сразу, как только ему позвонили.
— Господа, — сказал барон. — Я не отниму у вас много времени. Мне доложили о случившемся. Я ознакомился с хронологией. — Он обвёл взглядом комнату, задержавшись на Граче и на Величко. Голос его был без единой начальственной ноты. — Вы работали над этим случаем почти двое суток, без сна и без перерыва. Вы испробовали всё, что предлагает современная диагностика, и часть того, чего она пока не предлагает. Медицина не всесильна, господа. Я говорю это как человек, которому она однажды спасла жизнь руками людей из этой самой комнаты. Отдыхайте. Все формальности с семьей пациента и Гильдией я беру на себя.
Он коротко поклонился и вышел, мягко прикрыв за собой дверь.
Семён смотрел ему вслед и думал, что барон повёл себя безупречно. Он не заговорил о репутации Центра и вложенных деньгах, не пригрозил разбирательством, которое любой другой спонсор уже выложил бы на стол. Думал и чувствовал, что легче от этого не становится ни на грамм. Скорее наоборот. Чужое благородство давило сильнее крика.
Колпачок в кармане Тарасова щёлкнул в последний раз, и ручка треснула.
— Испробовали всё⁈ — Тарасов развернулся от окна и грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнула кружка Зиновьевой. — Мы сделали всё возможное, да⁈ Кто-нибудь в этой комнате может мне сказать, от чего он умер? Хоть кто-нибудь⁈ Мужик пришёл к нам на своих ногах. Сам разделся, лёг на кушетку, ещё шутил про своего лекаря. А через сутки мы стоим над ним и не можем продавить ему грудину, потому что он статуя! Я реаниматолог, я уже давно вытаскиваю людей с того света, а сейчас почувствовал полную беспомощность! Какого хрена мы тут сидим со всеми нашими дипломами, если мы ни хрена не можем⁈
— Прекрати истерику, Глеб.
Зиновьева не повысила голоса. Она поставила кружку, сняла очки и посмотрела на Тарасова поверх стола, и взгляд этот по температуре подходил для хранения вакцин.
— Так бывает. Со всеми бывает. Пациенты умирают, в том числе непонятно от чего, и для этого придумали патологоанатомов. Мы лекари, Глеб. Мы не боги. Никогда ими не были.
— Остыньте оба, — пробасил Коровин от двери. Он не пошевелился на своём стуле, и от этой неподвижности его бас прозвучал весомее любого окрика. — Покойнику ваша грызня без надобности, а живым работать сегодня.
Стало тихо. Тарасов отвернулся к окну, упёрся ладонями в подоконник, а плечи его ходили в такт дыханию. Зиновьева вернула очки на переносицу. Ордынская в углу перестала растирать пальцы.
И в этой тишине заговорил Грач.
— Это я виноват, — сказал он.
* * *
Бокс в реанимации Кобрук подготовила такой, что не стыдно было бы показать столичной комиссии — нейромониторинг, свежий аппарат ИВЛ, отдельный пост. Сама.
Анна Витальевна встретила нас в приёмном, в халате поверх делового костюма. За время, пока носилки катились по коридору, успела задать мне одиннадцать вопросов, на десять из которых получила ответ. Одиннадцатый — «Как вы сами, Илья Григорьевич?» — я честно пропустил мимо.
В боксе нас ждал Шаповалов.
Игорь Степанович стоял у изголовья приготовленной кровати, сцепив руки за спиной, и по тому, как он осмотрел носилки, аппаратуру и меня, я понял, что принимать пациентку он будет лично.
Мы переложили Анну, подключили её к стационарному монитору, и я рассказал всё — диагноз, объём операции, время ишемии, динамика за это время, дозы вазопрессоров по часам. Шаповалов слушал, не перебивая, и кивнул один раз, в самом конце.
— Принял, — сказал он. — Дальше моя смена. Параметры пишем каждые пятнадцать минут, неврологический статус — каждый час. Сюда я никого, кроме своих, не пущу, и под «своими» я понимаю список из четырёх фамилий, который согласую с тобой.
— Спасибо, Игорь Степанович.
— Благодарить будешь, когда она откроет глаза. — Он посмотрел на лицо Анны, на трубку, уходящую к аппарату, и его голос потерял привычную язвительную сухость. — Похожа на тебя. Линия скул, лоб. Я почему-то думал, что ты пошёл в отца.
Знал бы он, до какой степени попал в точку, но эту тему я обсуждать не собирался ни с ним, ни с кем-либо ещё. Ника опустилась на стул у стены, положила руку на живот, и я увидел, что она держится на одном характере. Токсикоз плюс восемь часов полёта плюс трое суток без нормального сна складывались в сумму, которую беременной женщине носить запрещено.
— Так, — сказал я. — Ника едет домой и спит. Лемигов, вы ведь возвращаетесь на подстанцию мимо реки?
— Нет, — мотнула головой Ника. — Я останусь с тобой.
— Но… — начал было я.
Ника посмотрела на меня таким взглядом, что я сразу понял — возражения не принимаются.
Шаповалов повернулся от монитора.
— В Центр сходи обязательно, — сказал он, и от его тона я насторожился. — Этой ночью они потеряли пациента. Первого за всё время. Мне доложили в семь утра, подробностей не знаю, кроме одной — случай дикий, на вскрытие уже заявлена Гильдия. Иди, Илья. Ребят сейчас нельзя оставлять вариться в собственном соку. Здесь постою я.
Фырк на моём плече присвистнул. Я посмотрел на Анну. Монитор держал ровные семьдесят шесть, — потом на Шаповалова и пошёл к выходу, на ходу стягивая одолженный в приёмном халат.
— Гривастый, кстати, уже на посту, — сообщил Фырк мне в ухо. — Заполз в астрал и улёгся поперёк бокса твоей матери. У него после бункера традиция такая — лежать поперёк. Говорит, так его сначала придётся подвинуть.
До Центра было четыре минуты быстрым шагом через коридор, но я решил пройти через двор. Время то же, но хоть свежим воздухом можно
