Лекарь Империи 21 - Александр Лиманский
Аркадий Дмитриевич открыл глаза.
Семён стоял рядом с кушеткой и проверял показания портативного монитора, когда пациент шевельнулся. Мелко, почти незаметно, дрогнули пальцы правой руки, потом левой, Семён повернулся к нему, готовый успокоить, объяснить, что кризис миновал и что он в безопасности.
Слова застряли в горле.
Глаза Аркадия Дмитриевича были серебряными. Радужка минуту назад была кария м обычным рисунком пигментных колец, сейчас её месте было серебро, металлическое, без зрачка, без белка, два диска расплавленного металла, вставленные в глазницы человеческого лица. Они смотрели на Семёна, и в них не было ни страха, ни понимания.
— Денис, — сказал Семён, и собственный голос показался ему чужим и севшим. — Сюда. Быстро.
Грач подошёл. Увидел глаза. Планшет в его руке дрогнул.
Монитор взвыл. Не тревогой бронхоспазма, не предупреждением о тахикардии. Длинным, ровным, непрерывным сигналом, от которого у Семёна похолодело в животе, потому что этот звук он узнал бы из тысячи: прямая линия на ЭКГ. Асистолия.
— Остановка сердца! — Семён рванулся к кушетке. — Асистолия! Начинаем СЛР!
Он поставил руки на грудину Аркадия Дмитриевича, в стандартную позицию для компрессий, основание правой ладони на нижней трети грудины, левая поверх, пальцы сцеплены. Надавил.
Грудная клетка не поддалась.
Семён надавил сильнее. Тридцать килограммов веса на выпрямленных руках, грудина под его ладонями была твёрдой. Не упругой, как бывает у живого человека, когда рёбра и хрящи пружинят под компрессиями. Твёрдой. Каменной.
— Семён, — голос Грача прозвучал рядом, и в нём стояло нечто, чего Семён не слышал у Грача за всё время совместной работы. — Семён, стой.
Семён продолжал давить. Мышцы рук горели, он вкладывал в каждое нажатие всё, что было, и грудная клетка не двигалась. Ни на миллиметр.
— Стой! — Грач схватил его за плечо и отдёрнул назад. — Сердце не бьётся, потому что оно превратилось в камень. Он каменеет изнутри. Послушай!
Семён остановился. Тяжело дыша, руки на весу, он замер и услышал. Тишину. Абсолютную тишину в грудной клетке пациента, без шумов, без тонов, без плеска жидкости в перикарде. Тишину камня.
Грач положил ладонь на грудину Аркадия Дмитриевича и надавил. Его пальцы побелели от усилия, грудная клетка ответила глухим, плотным звуком.
— Процесс ускорился, — сказал Грач, и голос его был тихим. — Изотоп запустил защитную реакцию суррогата. Алхимическая программа решила, что тело скомпрометировано, и начала экстренную консервацию. Печень была первой. Теперь сердце. Миокард окаменел, Семён. Компрессии бесполезны. Ты давишь на камень.
Изо рта Аркадия Дмитриевича потекла жидкость. Серебристая, густая, с металлическим блеском, она вытекла из уголка губ и потянулась по щеке к кушетке, оставляя на коже влажную дорожку. Суррогат выходил наружу, вытесняемый из сосудов каменеющими тканями.
Серебряные глаза пациента смотрели в потолок. Они не мигали.
Монитор выл. Ровная линия на экране тянулась слева направо, прямая, без единого всплеска.
Глава 18
Касание полосы я почувствовал ладонью, лежавшей на поручне каталки. Пол грузового отсека просел, по стойке с инфузоматами прошла дрожь, ампулы в держателе звякнули, и семьдесят метров дирижабля над нашими головами заскрипели, принимая на себя собственный вес. В носу взвыли реверсивные винты, корпус качнуло вперёд и отпустило. Сели.
— Давление восемьдесят шесть на пятьдесят четыре, — сказала Ника. За восемь часов полёта мы приучились разговаривать цифрами с монитора. — Сатурация девяносто шесть. Дренаж сухой.
— Принял. Подключай транспортный аппарат, переходим на него по моей команде.
Между нами лежала Анна, интубационная трубка уходила от её губ к контуру ИВЛ ровной дугой, без единого перегиба. Я проверил трубку пальцами по всей длине, в сотый раз за перелёт, рефлекс, который ничего не давал, кроме занятых рук. Грудная клетка поднималась в такт аппарату и поверх механического ритма я ловил её слабые, собственные дыхательные попытки, на пределе чувствительности триггера. Ствол мозга работал. После ишемии он не имел на это никакого права, и всё-таки работал.
Гермоворота грузового отсека поползли в сторону, в щель ударило серое муромское утро, с моросью, которую ветер заносил внутрь и размазывал по лицу. После эгейского зноя этот воздух пился, как вода из родника. Фырк на моём правом плече шумно втянул носом.
— Наконец-то, — объявил он. — Нормальная русская сырость. Ещё бы кешью, и я готов признать, что мы дома.
— Кешью в ординаторской, — сказал я. — Потерпишь.
Аппарель легла на бетон, и я увидел полосу. Тысяча двести метров растрескавшегося покрытия, сквозь швы которого пробивалась трава, ржавый остов топливозаправщика у дальнего ангара, и метрах в сорока от нас, реанимобиль с включёнными маяками.
Синие отблески метались по мокрому бетону. Рядом стояли два чёрных джипа Канцелярии, и возле них уже разворачивались люди Балкова, тактические жилеты, короткие стволы, ленивая на вид манера двигаться, за которой читалась выученная годами хореография периметра.
Кобрук сдержала слово. Минута в минуту.
Ррык спрыгнул с аппарели первым, не дожидаясь трапа. Лев приземлился на бетон без звука, повёл гривой, стряхивая морось, и потрусил в сторону города. Ему не нужны были ни кареты, ни кортежи.
Шипа и Ворон ушли ещё проще. Кошка перетекла через край аппарели и растворилась в сером воздухе, ворон снялся с швартовочной балки и пропал между каплями.
Бригаду из реанимобиля я узнал по походке старшего. Лемигов, старший фельдшер, шёл к аппарели, сутулясь под моросью, с укладкой через плечо, и за тридцать лет на муромской скорой эта сутулость вросла в него вместе с привычкой не бегать там, где можно идти быстро.
— Илья Григорьевич, — сказал он вместо приветствия и кивнул на каталку. — Принимаем?
— Принимаем. Перекладывание на счёт, переход на ваш аппарат после фиксации. Дама перенесла операцию на стволе мозга, любой рывок трубки нам обойдётся дорого.
— Понял вас.
Дальше мы работали молча. Транспортный монитор встал в ноги каталки, Ника перебросила инфузионные линии, я двумя ладонями придержал голову Анны, и на «три-четыре» пары рук перенесли её на носилки реанимобиля плавно, как переносят чашу, налитую до краёв.
Аппарат бригады подхватил дыхание со второго вдоха. Цифры на транспортном мониторе мигнули и устоялись, восемьдесят семь на пятьдесят пять, пульс семьдесят восемь, сатурация девяносто шесть. Морось оседала на простыне, а Лемигов накрыл носилки термоодеялом по самый подбородок пациентки, оставив свободным только лицо с трубкой.
Балков подошёл, когда носилки уже вкатывали в карету.
— Кортеж построен, мастер-целитель. Головная машина моя, замыкающая, лейтенанта Сухова. До больницы пятнадцать минут, перекрёстки нам обеспечат.
— Кто обеспечит?
— Городская полиция предупреждена ещё с борта, — он помолчал и добавил без выражения, глядя на носилки: — Приказ магистра Серебряного о доставке пациентки в Москву я не отменял. Я его отложил
