Восхождение Плотника. Том 4 - Антон Панарин
— Ярый, там бабы у ворот. Пять штук. С детьми. Орут что из Залесья пришли и требуют впустить. — Выпалил он на одном дыхании.
— Бабы? — хмыкнул я, напяливая тулуп. — И зачем им именно в Яриловку?
— Да я откуда знаю? Стражники их не пускают, а они ревут. Дети у них на руках, мелкие совсем. Вроде болеют чем-то. А наши мужики то чё, простые ребята. У каждого дома по одному, а то и по три мальца сидят. Боятся одним словом что хворь принесут в Яриловку.
— Ладно, разберёмся. — Сказал я и зашагал к южным воротам, на ходу застёгивая тулуп.
По пути подхватил горсть снега и растёр его по лицу чтобы проснуться. Немного помогло, а когда ледяной ветер ударил в лицо, то остатки сонливости и вовсе растворились.
На вышках торчали двое стражников, которые пялились вниз и явно не понимали что делать с толпой баб у ворот. Я поднялся на вышку и посмотрел за ворота.
На утоптанной площадке перед частоколом стояли пять женщин. Одеты кто во что горазд, но все одинаково замёрзшие и перепуганные. У троих на руках было двое детей, у остальных по одному. Детей замотали в тряпьё до такой степени, что из свёртков торчали только носы.
Ещё четверо детишек постарше жались к материнским юбкам и подвывали от холода. Одна из баб, крупная тётка с обветренным красным лицом и заиндевевшим платком на голове, заметила меня на вышке и тут же заголосила:
— Это ты староста что ль⁈ Открывай родной! У нас дитятки хворые! А мы слыхали что у вас лекарь знатный Савушка, ещё и ведунья есть! Молю, не дай сгинуть!
— Кто такие и откуда? — крикнул я сверху.
— Из Залесья мы! Деревня наша за лесом, двадцать вёрст отсюда! Староста Прохор нас сюда не пускал, грозился плетьми, но у нас дети с падучей, а знахарь наш… — тётка всхлипнула и вытерла нос рукавом. — Спился зараза! Белая горячка у него, мышей по стенам ловит и с покойной женой разговаривает! А дети мрут как мухи!
Я посмотрел на свёртки у них на руках. Один из младенцев дёрнулся, и по телу ребёнка прошла мелкая судорога, от которой мать прижала его к груди крепче и зашептала что-то успокаивающее.
— Ночью шли? — уточнил я.
— Ночью, — кивнула другая баба, худая и высокая, с синяками от недосыпа под глазами. — Днём нельзя было. Прохор своих людей на тропу поставил, никого не выпускает. Говорит, нечего по чужим деревням шастать и позорить Залесье. Мол, сами разберёмся.
Пять баб с больными детьми прошли двадцать вёрст через зимний лес ночью, рискуя нарваться на волков и обморозиться. Такое могут совершить лишь люди на грани отчаяния, а судя по голосам отчаяние уже схватило их за глотку и сдавило так, что глаза из орбит вылезли.
— Открывайте ворота, — бросил я стражникам.
— Так они же… — Начал было стражник с оттопыренными ушами, но я его перебил.
— Открывай. Живо.
Засов заскрипел, створки разошлись, и женщины хлынули внутрь, волоча за собой детей и узлы. Крупная тётка первой оказалась рядом со мной и вцепилась мне в рукав тулупа.
— Спаси бог тебя, староста! Мы ведь…
— Сколько больных детей? — перебил я, аккуратно отцепляя её пальцы от рукава.
— Семеро, — ответила худая. — У пятерых падучая, двое просто с жаром. Самой младшей полгода, старшему семь лет.
Семеро больных детей, из которых у пятерых падучая, она же эпилепсия, если переводить на язык двадцать первого века. Штука поганая и в моём мире лечилась не сахарной ватой, а серьёзной фармакологией. Здесь же, без МРТ и противосудорожных препаратов, надежда оставалась только на Пелагею с её ведовством, ну а Савелий скорее всего только руками разведёт, как было с хворью Древомира.
— Санька, — обернулся я к стражнику, — бегом к Пелагее. Расскажи всё и пусть к Савелию подходит.
Санька кивнул и рванул по тропинке. Я же повёл женщин к Савелию. Деревенские, выглядывавшие из окон и провожали процессию настороженными взглядами. Из дома Григория выскочила Анфиска подносом горячих пирожков, сунула его ближайшей бабе и убежала обратно, ничего не сказав. Детишки тут же набросились на свежую выпечку, а их матери лишь громче завыли от такой доброты.
Дом Савелия стоял на восточной окраине, за огородами. Я постучал и дверь открылась почти мгновенно. Савелий окинул процессию взглядом, задержался на детях и молча отступил в сторону, пропуская нас внутрь.
— У них падучая, — коротко пояснил я Савелию. — В Залесье им не смогли помочь, вот пришли к нам.
Савелий нахмурился и потёр переносицу. Потом подошёл к ближайшему ребёнку, которого мать уже разматывала из тряпья на лавке. Мальчишка лет трёх, бледный, с мокрыми слипшимися волосами и синеватыми губами. Тело ребёнка мелко подрагивало, а глаза были закрыты, и только веки подёргивались.
Савелий положил ладонь на лоб мальчишки, оттянул веко, заглянул в зрачок. Потом прижал ухо к груди, послушал, выпрямился и произнёс ровным профессиональным тоном:
— Жар высокий. Судороги от перегрева мозга, а не от падучей. Впрочем, нужно осмотреть остальных, прежде чем делать выводы.
На крыльце послышались шаги, дверь распахнулась, и в горницу вошла Пелагея. Ведьма была в своём дорожном плаще, с котомкой через плечо, из которой торчали горлышки склянок. Серые глаза скользнули по бабам и детям, задержались на Савелии и подошла к лавке, склонившись над ребёнком, которого только что осматривал Савелий.
Она положила сухую костлявую ладонь ему на грудь. Закрыла глаза. Морщинистое лицо застыло, и несколько секунд в горнице стояла напряжённая тишина, нарушаемая только всхлипами одной из матерей и потрескиванием дров в печи.
— Жар есть, но это не падучая. — произнесла Пелагея, не открывая глаз. — Каналы живы будто кто-то запечатал. Энергия не течёт, а стоит и гниёт, отсюда судороги и жар.
Савелий приподнял бровь и скрестил руки на впалой груди.
— Опять эта мистика. Я человек науки и вот эти ваши тонкие материи мне не понятны.
— Оно и видно. Если бы ты не был таким узколобым, то может смог бы помочь большему количеству людей. — Уколола Пелагея, а Савелий ничего не ответил, помня как он заведомо похоронил Древомира, а тот сейчас скачет как молодой козёл по лесам.
Савелий поджал губы, достал из сумки деревянную слуховую трубку и снова приложил к груди мальчишки. Я отошёл к
