Системный Друид. Том 3 - Оливер Ло
Бутоны оставались закрытыми, и пасмурный день для сбора не годился, лотос раскроется ночью, когда луна выглянет из-за облаков. Придётся немного подождать.
Я достал из котомки сухой паёк. Полоску жёсткого солоноватого мяса, сухарь, горсть орехов. Ел медленно, наблюдая за озером через завесу ивовых ветвей. Дождь шуршал ровно, монотонно, и лес вокруг жил своей осторожной жизнью, притихшей и настороженной.
Маленькая зелёная лягушка выбралась из камышей и уселась на мокром камне у кромки воды, раздувая горловой мешок. Паук плёл паутину между двумя ивовыми ветвями, и капли дождя, оседавшие на нитях, превращали её в ожерелье из крохотных прозрачных бусин. Где-то далеко, за восточным холмом, глухо и хрипло каркнула ворона.
Движение я заметил краем глаза. Над водой, среди закрытых бутонов лотоса, мелькнула крошечная стремительная фигурка, похожая одновременно на колибри и на ласточку, но явно не принадлежащая ни к тем, ни к другим. Она пронеслась над самой поверхностью, задевая кончиками крыльев водяную рябь, и за ней по озеру протянулась тонкая серебристая полоса, державшаяся секунду-другую, прежде чем рассеяться.
Стриж Первых Капель описал полный круг над бутонами, ныряя к каждому, склоняя маленькую голову и касаясь клювом восковой поверхности. Оперение переливалось оттенками синего и серебристого, менявшимися при каждом повороте корпуса, от глубокого сапфирового на спинке до светлого, почти белого на брюшке. Крылья двигались так быстро, что сливались в полупрозрачные размытые дуги, и каждый взмах оставлял в воздухе мельчайшие капельки, которые не падали, а зависали, выстраиваясь в спиральные узоры вокруг летящего тельца.
Вода подчинялась этой небольшой птичке. Я видел это отчётливо: тонкие струйки поднимались с поверхности озера, когда стриж пролетал над ними, закручивались вслед за птицей спиральными лентами, играли в воздухе мгновение и падали обратно, рассыпаясь каплями. Управление выглядело лёгким, естественным, вода словно была продолжением крыльев.
Система промолчала. Птичка была мана-зверем первого ранга, а может, и ниже, слишком мелкая и специфичная, чтобы вызвать, видимо, интерес у интерфейса. Впрочем, отсутствие системного уведомления еще ничего не говорило о ценности. Полагаться надо в первую очередь на собственные знания и понимание мира.
Я наблюдал, запоминая каждое движение, каждый изгиб водных потоков, послушных крошечному телу. Управление стихией воды на микроуровне, без грубой силы, только точность и согласованность, где каждый шаг определялся врождённым пониманием среды, в которой существо обитало.
Это было удивительно и, следя за этим мана-зверем, я невольно и сам погружался в подобие транса.
К птичке в какой-то момент присоединилась вторая, чуть мельче, с оперением, отливающим бирюзой вместо сапфира. Она вынырнула из камышей у дальнего берега и влилась в полёт первой с такой плавностью, что казалось, они репетировали это тысячи раз. Два стрижа закружились над озером вместе, зеркально повторяя траектории друг друга, и послушные обоим водяные струйки переплетались в воздухе, сливались и расходились, рисуя узоры, которые я мог описать только как каллиграфию на незнакомом языке.
Да, казалось, что эти птицы общались друг с другом, окружением и миром. Что-то глубоко в сознании находило отклик в их действиях, но разум не мог в полной мере осознать происходящее.
Через несколько минут оба стрижа синхронно взмыли вверх, описав последний круг над бутонами, и затерялись среди крон деревьев. Серебристые полосы на воде растаяли, озеро вернулось к привычной ряби, и лишь мокрые спирали на камышовых стеблях, куда оседали капли водяных узоров, напоминали о том, что здесь только что происходило.
Этот мир не переставал меня удивлять своими особенностями. Поэтому его так было интересно изучать.
Темнело медленно. Серый и мутный осенний день угасал лениво, без резкого перехода. Дождь ослабел к вечеру, перейдя из ровного потока в редкую морось, которая висела в воздухе туманной взвесью, оседая на плаще и капюшоне мельчайшей росой.
Облака начали расходиться после заката. Сначала робко, тонкими прорехами, сквозь которые проглядывало тёмно-синее небо с первыми тусклыми звёздами. Потом смелее, целыми полосами, и в одну из таких полос выглянула луна, круглая, почти полная, с чуть усечённым левым краем. Приглушённого мягкого света, процеженного через остатки облаков, хватило, чтобы озеро ожило.
Бутоны зашевелились, и я подался вперёд, упираясь ладонями в колени. Лепестки начинали раскрываться медленно, с неторопливостью существ, отмеряющих время столетиями. Восковая поверхность бутона дрогнула, наружный лепесток отогнулся, обнажая следующий, светлее предыдущего, и следующий за ним, ещё светлее. Каждый слой раскрывался с влажным, еле слышным шорохом.
Сердцевина открылась последней, и от неё потянулось ровное голубоватое свечение. Капли дождя, падавшие на раскрытые лепестки, скатывались к центру по изогнутым желобкам, собирались там маленькой линзой влаги, и через эту линзу свечение усиливалось, пульсируя в такт ритму, который я ощущал, скорее, кожей, чем слухом.
Один за другим бутоны раскрывались по всему озеру. Пять, семь, одиннадцать, я считал, пока мог, потом сбился. Каждый лотос светился как-то по-своему, чуть ярче или тусклее соседнего, и вместе они превращали поверхность тёмного озера в россыпь голубоватых огней, от которых вода обретала опалесцирующий блеск.
И уже одно это зрелище стоило того, что я добрался сюда и ждал подходящего момента.
Запах пришёл следом: тонкий, сладковатый, с оттенком свежести. Он стелился над водой невидимым облаком, заполняя ложбину от берега до берега, и каждый вдох оставлял на языке привкус, от которого хотелось закрыть глаза и просто дышать.
Я поднялся, стряхивая с плаща влагу, и шагнул к кромке воды. Сапоги вошли в озеро с мягким чавканьем, илистое вязкое дно засасывало ноги, и каждый шаг требовал усилия, чтобы вытянуть ступню из грязи. Вода поднялась до колен, холодная, пронизывающая сквозь ткань штанов, и я стиснул зубы, заставляя тело двигаться дальше.
Ближайший лотос покачивался на расстоянии вытянутой руки. Я достал нож с клыковой рукоятью и аккуратно подвёл лезвие под основание стебля, туда, где зеленоватый ствол уходил в воду. Срезал одним плавным движением, стараясь не задеть лепестки, и перехватил цветок левой рукой, удерживая на весу. Стебель выпустил густую молочно-белую каплю сока, которая повисла на срезе и скатилась в воду, оставив на поверхности переливчатое пятно.
Голубоватое свечение не угасло. Цветок продолжал светиться на моей ладони, прохладные упругие лепестки с бархатистой текстурой цеплялись за кожу. Я аккуратно уложил его в первую склянку, заполненную консервирующим раствором, и закрыл пробку. Сквозь тёмное стекло сияние пробивалось приглушённо, но различимо.
Второй лотос рос в трёх шагах правее. Я пробрался к нему, поскальзываясь на илистом дне, и срезал так же аккуратно,
