Восхождение Морна. Том 6 - Сергей Леонидович Орлов

Я наконец понял, что именно видел перед собой. Это был не танец, а… спарринг. Два ядра запредельной мощности, работающие в абсолютной гармонии, читающие друг друга без слов, без пауз, без единого сбоя. За тридцать лет тренерской карьеры я встречал такую синхронность дважды: оба раза это были пары, которые тренировались вместе больше десяти лет. А эти двое знали друг друга от силы пару часов.

Ну ничего себе…

Мелодия понеслась к финалу, и Громобой подбросил Миру одной рукой, будто она весила не больше перчатки. Она взлетела, развернулась в воздухе вокруг оси, которой не существовало, со звериной лёгкостью, на которую способно только тело химеры. На мгновение мелькнули её глаза: вертикальный зрачок, золотое свечение радужки, взгляд хищника, который наслаждается каждой секундой полёта.

Потом она опустилась в руки Громобою, он прижал её к себе, музыка оборвалась. Зал перестал дышать.

Я оглянулся. Открытые рты, остекленевшие глаза, забытые бокалы, из которых вино капало на пол. Жилин подался вперёд, на его обычно непроницаемом лице застыло искреннее, почти детское изумление.

Серафима сжала мой локоть. Пальцы были холодными, но не от магии, а от того, что кровь отхлынула от рук. Она видела не просто красивый танец, а два ядра, работающих в унисон, и для девушки, которая месяцами билась с собственной силой, пытаясь обуздать то, что жило в ней своей жизнью, это зрелище было тем же, чем для молодого бойца первый чемпионский бой вживую. Ты видишь вершину, понимаешь, куда идти, и одновременно осознаёшь, какая пропасть тебя от неё отделяет.

— Вот, — выдохнула Серафима. — Вот к чему надо стремиться…

Моя подруга была абсолютно права. Вот так выглядит настоящая сила, когда её хозяевам не нужно ничего доказывать и они просто делают то, что умеют. До этого уровня мне расти годы, может быть десятилетия, но впервые за обе жизни я точно видел, куда именно двигаться, а это уже полдороги.

Работаем, Артём. Работаем.

После танца Жилин наконец остался один у дальней стены, привалился к ней широким плечом с бокалом в руке и таким облегчением на лице, будто просители, осаждавшие его весь вечер, были зубной болью, которая наконец отпустила. Корпус чуть развёрнут к выходу, взгляд пустой, расфокусированный, как у человека, который больше не собирается никого слушать.

Мужик откровенно устал от чужих просьб и предложений, и если я хочу с ним поговорить, делать это надо сейчас, потому что потом будет поздно.

Самое время напомнить Гнедичу о нашем маленьком уговоре, но комендант и тут меня опередил, материализовавшись рядом раньше, будто всё это время караулил из-за ближайшей колонны. Откуда он взялся, я даже не заметил, что для человека его комплекции и громкости было само по себе достижением.

— Артём Родионович! — голос у коменданта звенел чуть громче, чем требовалось, а улыбка расползлась шире, чем позволяли обстоятельства. Весь вечер вымотал его основательно. Под глазами залегли тени, на висках блестел пот, безупречный мундир сбился на плече, и в целом Гнедич напоминал извозчика, который три часа подряд гнал лошадей по раскисшей дороге и мечтал только о том, чтобы кто-нибудь забрал у него вожжи. — Я как раз вас искал! Обещание есть обещание, а Борис Гнедич слово держит, это вам любой подтвердит.

Он произнёс это с такой гордостью, будто «держать слово» было редким ремеслом, которому он обучался годами, а не базовым требованием к человеку. Впрочем, для коменданта Сечи это, пожалуй, и впрямь было достижением.

— Тимофей Андреевич сейчас один, момент идеальный, — Гнедич заговорщески понизил голос, наклонившись ко мне так близко, что я уловил запах дорогого одеколона, смешанного с нервным потом. — Я вас представлю, скажу пару тёплых слов, обрисую перспективы. Поверьте, после моей рекомендации он будет слушать вас совсем иначе, чем всех этих… — он неопределённо махнул рукой в сторону зала, одним жестом списав в утиль всех просителей, которые осаждали Жилина весь вечер.

Удивительное дело. Усталость, которая минуту назад читалась в каждой складке его лица, испарилась, стоило Гнедичу заговорить о деле, в котором маячила хорошая прибыль. Глаза заблестели, спина выпрямилась, голос окреп. Я видел такое у старых промоутеров в прошлой жизни: мужик весь день на ногах, еле языком ворочает, но стоит заговорить о деньгах, и глаза загораются, будто кто-то внутри щёлкнул выключателем. Гнедич был из той же породы.

— Идёмте, Артём Родионович, идёмте, пока к нему снова кто-нибудь не прилип.

Мы двинулись через зал. На ходу Гнедич преобразился окончательно: расправил мундир, пригладил волосы, подтянул осанку, и к тому моменту, когда мы подошли к Жилину, от вымотанного чиновника не осталось следа. Передо мной шагал комендант Сечи, излучающий покровительственное радушие, как печка излучает тепло, то есть без малейшего усилия и вне зависимости от того, нуждается ли в нём кто-нибудь.

Жилин заметил нас шагов за десять. Взгляд скользнул сначала по Гнедичу, потом по мне, и задержался на секунду дольше, чем на коменданте.

— Тимофей Андреевич! — Гнедич расцвёл, будто встретил любимого родственника после годовой разлуки. — Позвольте представить вам молодого человека, о котором вы наверняка уже наслышаны. Артём Родионович Морн, наследник дома Морнов, человек, который за считанные месяцы произвёл в нашем скромном городе настоящий переворот. Лавка, страховая система, арена, связи с лучшими людьми Сечи, и это, поверьте, только начало. Я лично наблюдаю за его успехами с самого первого дня и могу сказать со всей ответственностью…

— Борис Семёнович, — Жилин негромко перебил его, и в голосе было ровно столько вежливости, чтобы формально не обидеть, и ровно столько стали, чтобы комендант заткнулся на полуслове. — Благодарю за представление. Дальше мы с Артёмом Родионовичем разберёмся сами.

Гнедич замер с недоговорённой фразой на губах, и на долю секунды в его глазах мелькнула растерянность, почти обида, как у собаки, которую пнули за принесённую палку. Но комендант Сечи не продержался бы на своей должности столько лет, если бы не умел быстро оценивать ситуацию.

Я буквально увидел момент, когда в его голове щёлкнуло: представление состоялось, своё дело он сделал, три процента отработаны, а значит можно с чистой совестью вернуться к Громобою и Мире, где можно было сорвать куш покрупнее.

Растерянность сменилась облегчением так быстро, что кто-нибудь менее внимательный и не заметил бы. Комендант натянул улыбку, кивнул, пробормотал «разумеется, разумеется, если что