Восхождение Морна. Том 6 - Сергей Леонидович Орлов

Но надо отдать должное и Алисе с Феликсом — танцевали они действительно хорошо. Столичная школа чувствовалась в каждом движении, выверенные шаги, отточенные повороты, всё как по учебнику. Но «по учебнику» — это их потолок, а мы с Серафимой танцевали так, будто сами этот учебник и написали.

Музыканты почуяли азарт и начали разгоняться, подкручивая темп с каждым куплетом. Мы с Серафимой разгонялись вместе с ними, и чем быстрее неслась мелодия, тем отчётливее становилась разница между нами и парой напротив. Феликс держался достойно, но на очередном ускорении сбился на полшага, потом ещё на полшага, и по лицу Алисы я видел, как бывшая невеста медленно осознаёт, что затеянный ею спектакль пошёл совсем не по сценарию.

Когда музыканты вломили на полную, они окончательно сбились с ритма. Алиса что-то процедила Феликсу сквозь зубы, тот побледнел, и через секунду они уже уходили с паркета. Быстро, молча, не оглядываясь. Красиво проигрывать бывшая невеста никогда не умела…

Мы с Серафимой остались одни, и последний куплет отработали под нарастающий рёв зала. На финальном такте я крутанул её в быстром развороте, перехватил за талию и остановил ровно в тот момент, когда смычок скрипача замер на последней ноте. Она выдохнула, фиолетовые глаза блеснули совсем близко, и на долю секунды весь этот зал, все эти люди, вся эта Сечь перестали существовать.

А в следующее мгновение зал взорвался. Не вежливыми хлопками, а настоящими, грубыми, с рёвом и свистом, потому что в Сечи умели ценить зрелище, будь то хороший бой или хороший танец. Атаманы колотили кулаками по столам так, что подпрыгивали бокалы, кто-то заорал «давай ещё!», а музыканты, красные и мокрые от пота, переглядывались с ошалелыми улыбками людей, которым впервые за долгое время дали сыграть по-настоящему.

— Ты хорошо танцуешь, — сказала Серафима, тихо, с лёгким удивлением.

— У меня хорошая партнёрша.

Она чуть сжала пальцы на моём плече и ничего не ответила. Я не сразу убрал руку с её талии, а она не сразу отступила. Взгляд у неё был такой, что будь мы сейчас одни, от этого зала остались бы одни головешки. И судя по тому, как участилось её дыхание, она думала примерно о том же.

— Неплохо, молодой Морн, — раздался за спиной голос. — Очень неплохо.

Я обернулся. Громобой стоял рядом с Мирой, и физиономия у архимага была такая, какая бывает у старого бойца, когда он смотрит на молодняк и думает «ладно, щенки, теперь папка покажет, как это делается по-настоящему». Мира стояла рядом с ним, грациозная и спокойная, как кошка перед прыжком.

— Позволите? — она кивнула на паркет.

Мы отступили. Громобой протянул Мире руку, она приняла её, и музыканты, будто почуяв, что происходит что-то особенное, заиграли совсем другую мелодию — глубокую, тягучую, с басовой нотой виолончели, которая забралась под рёбра и загудела где-то внутри.

Зал резко затих…

А потом эта парочка начала танцевать, и я понял, что никогда в жизни, ни в этой, ни в предыдущей, не видел ничего подобного…

Глава 13

Они уже здесь…

Я уже видел, как двигаются люди, превратившие собственное тело в инструмент запредельной точности. Чемпионы мира, олимпийцы, бойцы, которых я тренировал или с которыми стоял в одном ринге. Тысячи часов работы превращали каждое движение в рефлекс, и каждый шаг, каждый поворот, каждый перенос веса выглядел единственно возможным, будто другого варианта не существовало в природе.

Так вот, эти двое были на три головы выше всего, что я видел за обе жизни. Талант и тренировки тут ни при чём, потому что никакие тренировки не объясняли то, что сейчас творилось на паркете комендантской резиденции.

Громобой шагнул, и пол под его ногой просел, образовав углубление точно по форме подошвы. Потом мягко вытолкнул стопу обратно, как пружина, и следующий шаг получился невесомым, парящим, физически невозможным для полутора центнеров мышц и костей.

Бурые линии земляной печати на его лице разгорелись, и я впервые увидел их не как татуировку, а как-то, чем они были на самом деле: карту силы, которая уходила вниз через паркет, через камень фундамента, в саму породу холма, на котором стояла резиденция. Порода отвечала, и я чувствовал это подошвами ног, позвоночником, затылком, как вибрацию, от которой хотелось посмотреть вниз и проверить, не расходится ли пол у тебя под ногами.

Свечи в канделябрах разом дёрнулись, будто кто-то невидимый дунул на весь зал. Вино в бокалах пошло рябью, я машинально придержал свой, потому что под резиденцией будто проснулось что-то большое, недовольное, и начало ворочаться в такт музыке. По залу прокатился общий вздох, когда десятки людей разом осознали, что камень под ними перестал быть надёжной опорой.

Первые такты они шли медленно, почти церемониально. Громобой вёл, каждый его шаг вминался в пол с тяжестью, от которой вибрировали столы. Мира отвечала, скользя ему навстречу так, будто паркет сам нёс её. Они кружили, не торопясь, привыкая друг к другу, как два клинка, которые пробуют чужую сталь перед настоящим боем.

Виолончель задала новый ритм, и они ускорились.

Громобой перестал шагать и начал танцевать по-настоящему. Пол проседал под ним с каждым тактом, выталкивал обратно пружиной, и архимаг отлетал в следующее движение с лёгкостью, от которой хотелось протереть глаза. Я видел, как работает его опорная нога: колено, стопа, бедро двигались с идеальной биомеханикой, усиленной магией до уровня, на котором собственный вес переставал что-либо значить.

Мира мгновенно подхватила новый темп, и я просто залюбовался тем, как она двигается. Потому что каждый разворот перетекал в следующий без паузы, без того микроскопического зазора, в котором обычный боец перестраивается, а противник бьёт. У гепарды этого зазора просто не существовало, будто тело химеры собрали из чего-то более совершенного, чем человеческие мышцы и кости.

Скрипач вцепился в смычок, мелодия рванула вперёд, и эти двое рванули вместе с ней.

Громобой крутил Миру на вытянутой руке, пол трещал под его опорной ногой, а она в каждом развороте выгибалась по траекториям, которые человеческий скелет в принципе бы не пережил. Проходила через положения тела, после которых обычную женщину пришлось бы собирать по частям, и выходила из них