Кондитер Ивана Грозного 3 (СИ) - Смолин Павел
— Прости, ежели обидят тебя слова мои, — я на всякий случай поклонился. — Государь — это от слова «государство». Судьбы — твоя и Святой Руси — едины, и друг без дружки невозможны. Беды Руси — твои беды. Заботы ее — твои заботы.
— Вот потому и воруют, — вздохнув, вернулся к основной теме Иван Васильевич и встал поудобнее, облокотившись руками на борт и глядя вниз. — Вот бы над каждым дьяком по такому кораблю навесить! — рассмеялся и погрозил земле кулаком. — Ууу, ворюги, всех вижу, всех накажу!
Мы с экипажем рассмеялись вместе с Царем, и я заметил, что доселе прибывавший со мной страх ушел. Нормально летим, все механизмы в норме…
— Хрусть! — раздался деревянный треск с носовой части.
— Пропеллер свое отработал, сбрасывай «якорь», Матвей! — сразу же скомандовал Игорь.
Мы с Государем повернулись и посмотрели, как Матвей сбрасывает моток веревки, не забыв отчитаться:
— «Якорь» пошел!
Игорь тем временем взял выкованный из меди рупор и направил его вниз, за борт:
— «Якорь» поше-е-ел!!!
Мы с Царем вновь повернулись и посмотрели вниз — отделившийся от дружины конник поймал веревку и направился с ней к ближайшему дереву.
— Добро служите, — повернувшись к команде, похвалил Иван Васильевич.
— Спасибо, Государь! — нестройное, но радостное и от всей души с поклонами было ему ответом.
Выпрямившись, Игорь продолжил командовать:
— Олег, Иван, пропеллер на замену.
Мужики достали «запаску» и пошли к ней к носу гондолы. Потребуется раскрутить металлические крепления и подвинуть двигательный механизм поближе — не лезть же по бревну, на котором закреплен пропеллер. Чертыхнувшись — сглазил! — я пошел к ним, на всякий случай проконтролировать процесс.
Страх вернулся, и я решил постараться сохранить его до конца полета. В суеверия впадать грешно, но пока я боялся, все было нормально. Прости, Господи, да пригляди за полетом нашим — сам видишь, не абы кого везем, а Помазанника.
Помазание — это не коронация, а более глубокое действо. «Миром» мажут, сиречь устанавливают над Государем что-то вроде мистического защитного купола из чаяний и молитв народа. «Ныне познал я, что Господь спасает помазанника Своего, отвечает ему со святых небес Своих могуществом спасающей десницы Своей» — Псалмы, 19:7. За проведенное здесь время, как только «выучил» актуальный письменный русский язык, я старательно читал и частично конспектировал каноничные Православные тексты, кое-что зазубривая на память. Читал и другое, поражаясь глубине философско-религиозной мысли русичей.
«Толковая палея», например. Она представляет собой размышления Православного христианина, читающего и осмысливающего Ветхий завет. Тяжелый для испорченного информационным потоком XXI века меня текст, и без помощи Силуана и Сильвестра я бы не разобрался с великим множеством отсылок, ссылок, цитат и образов. Хорошая тема для разговора с Государем, кстати:
— «Толковую палею», кою ты советовал, на днях читать да с батюшками разбирать закончил.
— И что же ты нашел в ней? — улыбнувшись интересной для себя теме, спросил Иван Васильевич.
— Там много говорится о мире до человека, о тварях, о временах… Но все как будто обрывается. Будто автор знал больше, чем написал. Или боялся написать, — поморщившись от несовершенства своей формулировки, я решил сделать акцент на другом, более конкретном:
— Скажи, Государь, ты правда веришь, что мир начался ровно тогда, когда мы начали его считать?
Иван Васильевич улыбнулся:
— А ты разве нет? Сам же только что рассказывал про Древние да Новые времена.
— Это — история рода людского, — покачав головой, уточнил я. — Я — не верю. Я — знаю, что мир начался за многие миллиарды лет до первого человека. Костяки мои о сем говорят. Однажды изобретут ученые устройство, способное возраст любого объекта определять, и удостоверятся, что жук наш каменный, в грязи целебной найденный, по земле своими лапками бегал миллионов этак двести-триста лет назад.
— Много чудного ты рассказываешь, Гелий, — похвалил меня Иван Васильевич. — Слушаю и отчего-то знаю, что так и будет. Удивительные люди тебя растили и учили. Очень хотел бы я с ними поговорить.
— Я тоже, — соврал я, потому что своих учителей из греческой школы терпеть не мог, как и любых других греков. — Прости дерзость мою, Государь, но ты не ответил.
— Я верю, что счёт начинается тогда, когда появляется ответственность, — кивнув — прощаю — ответил он. — Пока нет человека — некому отвечать. Есть тварь, есть земля, есть Божья воля. И посему слова твои о том, что счет пошел тогда, когда человек был изгнан из Сада.
— Но счет не миру — нам, — заметил я.
— Чего стоит мир, населенный одними лишь тварями неразумными? — логично ответил Царь, пожав плечами. — И Палея — не о камнях и костях. Она — о человеке.
— Готово! — отчитался Олег, успевший с напарником установить и проверить пропеллер.
— Ветер попутный, летим далее! — решил Игорь. — Матвей, «якорь» убрать!
— Убрать «якорь»! — подтвердил Матвей и подергал веревку, заодно помахав вниз красным флажком — для заметности.
Веревку отвязали, и мы с мягким, едва заметным толчком отправились дальше.
Эпилог
Москвы было не видно, но хорошо слышно: колокола Успенского, Благовещенского и Архангельского собора, которым вторили остальные столичные храмы играли не шибко складную, но несомненно красивую, наполненную смыслом мелодию: Третий Рим радуется прибытию своего Кесаря. В звоне слышались кусочки Благовеста, ровного, с большими паузами, которые переходили в размеренный торжественный перезвон без дроби и суеты. Звон не верноподданнической пустой суеты, а звон достоинства. Звон крепкий, как сама Святая Русь.
Ветер с Божьей милостью нес нас куда надо. Баллон медленно терял высоту, гондола с нами шла вниз ровно, без рывков. Миновавшее полуденное положение солнце проецировало на землю огромную, вызывающую оторопь у усыпавших улицы, переулки и крыши домов людей, тень. Когда она коснулась паперти Успенского собора, веревка «якоря» уже была привязана к земле, а мы благополучно пролетели в паре метров над стенами Кремля и при помощи специального паруса погасили остатки скорости аккурат перед собором. Колокола сменили ритм — прежняя, размеренная мелодия ускорилась, слившись в торжественный перезвон.
Колокола заглушали звуки с земли, но судя по лицам людей, они кричали, смеялись, плакали, вопили от радости, от страха и впечатлительности падали на землю, отчаянно крестясь. Такого не видела не только Русь, но и весь мир, и этот день навсегда отпечатается в памяти всех, кто видел наш путь на всем его протяжении, а особенно — у москвичей и гостей со всей Руси, включая земских делегатов. После память превратится в рассказы детям и внукам, да пойдет по цепочке поколений дальше, приобретая все новые интересные детали.
Площадь была пуста — дружина оттеснила людей к ее краям, поэтому нашему приземлению никто не мешал. Гондола мягко коснулась земли, и экипаж — все, кроме колдующего над горелкой Ивана — спрыгнул на землю, быстро установив портативную лестницу и раскатав на нее красный с золотом ковер. В этот момент опомнились те, кому положено соблюдать регламент торжественной встречи. Параллельно на площадь пешком забегали остатки Государевой и моей дружин из «наземной» группы.
Встречающая делегация во главе с Митрополитом Макарием (в полном торжественном облачении, с крестом и Евангелием) и архиереями «группы поддержки» добралась до корабля аккурат к моменту, когда Государь взошел на верхнюю ступеньку портативной лестницы, а колокола смолкли.
— Благословен Государь по имя Господне! — провозгласил Митрополит, и духовенство опустилось на колени.
Опустились на них и богато наряженные люди в смешных и не очень шапках: высшие (за исключением «избранников», которые еще в пути) бояре и административно-военные чины Москвы: думные бояре, окольничие, князья старых родов и прочие. Эти вызывают у меня заочное расположение, потому что достойно справились с управлением государственной машиной в отсутствие ее владельца. Но, полагаю, в процессе «открутив» себе в карман некоторые запчасти, поэтому, прежде чем это самое уважение проявлять, нужно дождаться результатов Государевой проверки бумаг и смет за миновавший год — вдруг подойду к кому, а он уже завтра на плахе окажется? Неловко выйдет.
