Академист - Илья Городчиков

Огонь отдельно она ела. Воздух отдельно рассеивала. Значит, нельзя было биться в лоб, нельзя было повторяться, нельзя было давать системе время привыкнуть. Я снова сел у решётки и начал смотреть на мерцание рун уже не как заключённый, а как инженер, которому подсунули чужую схему без пояснений. Большая часть линий шла вдоль прутьев, но между третьим и четвёртым, ближе к полу, сходились сразу три тонкие жилки. Если ударить не по металлу, а по месту, где защита решает, куда деть мою силу, можно заставить её ошибиться.

Я долго ловил ритм. Руны пульсировали неравномерно: короткая вспышка, пауза, слабый отклик у нижнего узла, потом переток вверх. Воздух я сжал в узкий клин, не рывок, а плотную иглу давления, внутрь вложил тонкий огненный импульс, почти тепловую жилку, спрятанную в движении. На полигоне Лебедев наверняка назвал бы это дикостью, но сейчас его отсутствие радовало меня почти так же сильно, как возможность однажды ударить его этим же клином в лицо. Ритм повторился. Раз. Пауза. Два. Слабый отблеск. Я ударил.

Клин вошёл в узел сухо, без красивого взрыва, но с треском, похожим на ломающийся лёд. Рунная жилка мигнула, потемнела, по металлу пошла тонкая чёрная полоса, и на мгновение в груди вспыхнула радость: получилось. В следующую секунду клетка ответила. Часть моего же удара развернулась внутрь, воздух саданул в грудь, огонь лизнул плечо, оставляя резкую боль под рубашкой, и меня швырнуло на пол так, что из лёгких выбило весь воздух. Я лежал на камне, глотая кровь и пыль, а в ушах звенело, как после близкого выстрела. Больно, грязно, неэффектно. Зато на решётке остался след.

За стеной кто-то засмеялся.

Смех был хриплый, сухой, будто его долго не использовали по назначению. Я резко повернул голову. Звук пришёл не из коридора, а из соседней камеры или из вентиляционного стыка, куда уходила щель под потолком. До этого там не было ни вздоха, ни шороха, и потому чужой голос прозвучал почти как продолжение самой стены.

— Первый узел всегда самый сладкий, — сказал он. — Потом клетка начинает злиться.

Я медленно сел, придерживая обожжённое плечо. В голове сразу вспыхнули десятки вариантов: подсадной, сумасшедший, старый заключённый, часть испытания, иллюзия от удара током. Все они были плохими, но молчать было ещё хуже.

— Кто здесь?

— Вопрос новичка.

— Тогда ответьте старику.

Снова смешок. Теперь ближе. Или просто мне так показалось.

— Умный. Значит, ещё не совсем сломали.

— Имя?

— Здесь имена портятся быстрее хлеба. Был студент. Потом ассистент. Потом ошибка. Потом перестал читать собственные дела, чтобы не расстраиваться.

Голос тянул слова обрывками, но в нём не было простого безумия. Сломанность, усталость, осторожность присутствовали, но никак не безумие. Он прекрасно понимал, где они находятся, но знал достаточно, гораздо больше меня самого.

— Где мы?

— Там, куда официальные журналы не любят смотреть. Верхний уровень внутренних казематов. Тебе повезло.

— Это называется повезло?

— Нижний контурный блок хуже камеры. Здесь держат. Там вскрывают.

Слова были сказаны почти буднично, и от этого мороз прошёл по спине. Если верхний уровень — только клетка, то ниже находилось то, ради чего меня сюда и тащили.

— Сюда сажают студентов?

— Когда как. Опасных, неудобных, мешающих, слишком амбициозных, разных. Можете выбрать, кто вы именно такой.

— Что вы знаете о Сухопарском?

Пауза стала такой долгой, что я уже решил: попал. Голос либо понял слишком много, либо испугался слишком сильно.

— Значит, дошёл, — наконец произнёс он.

— Кто такой Сухопарский?

— Не человек.

— Псевдоним?

— Можешь считать и так, но я бы сказал, что это такая же часть проекта, как и ты. Академия не всегда ждёт, пока люди вырастут, а то, что сделали с тобой, ты ещё не мог запомнить лиц.

— Что именно сделали⁈ — спросил я.

Стена молчала.

— Эй!

Ответа не было. Ни кашля, ни смешка, ни движения. То ли сосед сам решил оборвать разговор, то ли его заставила система, то ли он сказал ровно столько, сколько мог, и теперь снова стал частью казематов. Я ударил кулаком по стене и получил только боль в костяшках. Прекрасно. Загадок прибавилось, ответов нет, зато снизу меня, вероятно, ждёт блок, где «вскрывают».

Я закрыл глаза и полез туда, куда не любил смотреть. Чужое тело. Чужая фамилия. Настоящий Михаил, который умер или исчез, оставив мне сестёр, долги, врагов, кровь и контур. Моя прошлая смерть, огонь, дым, боль в лёгких. Пробуждение здесь. Две жизни, наложенные неровно одна на другую. Было ли это частью эксперимента? Хотелось бы сомневаться, но я даже примерно знал ответ.

Синяя сила пробудилась где-то внутри груди. Руны решётки начали мерцать неровно, не вспыхивая сразу. Я не стал концентрировать её для удара, но просто позволил этой пустоте коснуться повреждённого узла, и тот на миг исчез из общей сети, словно защита закрыла глаза на один крошечный участок.

Этого хватило.

Я оторвал нитку от обожжённого края рубахи, смешал её с пеплом с плеча и пылью с пола, сжал всё тончайшим воздушным импульсом и протолкнул через мёртвый участок решётки. Не атака. Не побег. Сигнал. Нитка и пепел ушли в коридор — может, к голему, может, в вентиляцию, может, под дверь соседней камеры. Я не знал. Главное, они прошли.

Камера взвыла.

Разряд ударил уже не через решётку, а через пол. Тело выгнуло так, что я едва не сломал себе шею, зубы клацнули, мышцы свело, мир стал жёлто-белым и беззвучным. Когда удар отпустил, я лежал на боку, вцепившись пальцами в камень, и какое-то время просто пытался вспомнить, как дышать. Сознание не потерял. Значит, победил, насколько вообще можно победить, валяясь на полу и пахнув палёной тканью.

Шаги появились быстро.

Не одиночная тяжёлая поступь голема. Люди. Несколько. Сухой стук каблуков, шорох ткани, металлический звон инструментов. У решётки вспыхнул свет, и я поднял голову. Пришли не обычные стражи. Двое в тёмных халатах контурной диагностики — пожилой с длинным лицом и серебряной оправой очков, молодой почти без выражения, с футляром инструментов. За ними человек в серой ведомственной форме с жетоном магического отдела, двое стражей и голем у поворота.

Они смотрели на меня не как на студента. И даже не как на заключённого. Как на прибор, который внезапно начал вести себя опаснее инструкции.

— Синий отклик подтвердился, — сказал молодой диагност.

— Узел повреждён, — добавил старший, глядя на решётку.

Человек с жетоном магического отдела не повысил голоса, но от его спокойствия стало только хуже.